В группе риска - Стелла Римингтон

Нет ничего удивительного в том, что этих паков вечно отталкивают. И все же он где-то добыл двадцать кусков на дорогу сюда. Наверное, его отец всю жизнь копил деньги; возможно, свой вклад внесли и многочисленные тетушки. И все ради того, чтобы бедняга всю жизнь грузил карри или продавал газеты в каком-нибудь грязном городишке вроде Брэдфорда. Невероятно! Снова заперев фальшивую перегородку, Гантер посмотрел на молодого азиата – на его ношеные джинсы, дешевую ветровку и узкое, усталое лицо. Не в первый раз в жизни он искренне поблагодарил Бога за то, что родился белым под флагом святого Георгия.

Он смотрел, как «особый груз» спускается на землю, оглядывает непривлекательный пейзаж и поправляет на плечах тяжелый рюкзак. Что у него там? Что он так старательно охраняет? Наверняка что-то ценное. Может быть, даже золото – он не первый нелегал, который ввозит слиток драгоценного металла.

Спрыгнув на землю вслед за Мансуром, Гантер запер грузовик. Из открытого окна кабины тянулась струйка дыма от сигареты Митчелла.

Мансур протянул руку.

– Спасибо! – сказал он.

– На здоровье, – отрывисто ответил Гантер, накрывая крошечную ладонь Мансура своей мозолистой рукой.

Афганец кивнул, по-прежнему делано улыбаясь. С рюкзаком за спиной он направился к белому туалетному блоку – идти до него было шагов пятьдесят.

Гантер быстро принял решение. Когда дверь туалета открылась и закрылась, он пошел следом за Мансуром. Выключив фонарь, перевернул его и ухватился за рифленую рукоятку. Зайдя в туалетный блок, он увидел, что одна кабинка занята, но больше здесь никого нет. Чуть присев, он заметил рюкзак Мансура в щели под дверью. Он слегка покачивался, как будто его содержимое перебирали. «Я был прав, – подумал Гантер, у этого мерзавца там что-то есть». Покачав головой и осудив вероломство азиатов в целом, он подошел к писсуару и стал ждать.

Через несколько минут, когда Мансур вышел из кабинки, повесив рюкзак на одно плечо, Гантер бросился на него, замахнувшись большим «маглайтом», как полицейской дубинкой. Импровизированное оружие попало Мансуру в плечо, он пошатнулся, и рюкзак упал на пол.

Задыхаясь от боли, злясь на себя за то, что позволил усталости превозмочь осторожность, Мансур бросился к рюкзаку, пытаясь схватить его здоровой рукой, но рыбак успел первым и так хватил Мансура по голове «маглайтом», что афганцу пришлось попятиться назад, чтобы ему не разбили челюсть или череп.

Отпихнув рюкзак подальше, Гантер сильно лягнул Мансура в живот и в пах. Пока жертва корчилась и пыталась отдышаться, он схватил свою добычу. Однако вес рюкзака заставил его остановиться. Он замер на несколько секунд, закидывая тяжесть на плечо; Мансуру хватило времени для того, чтобы с трудом полезть под свою ветровку. Он бы закричал, если бы мог, – привлек внимание Гантера к глушителю на оружии, заставил тупого англичанина бросить рюкзак, пока не стало поздно, – но в его легких не осталось воздуха. А он не мог выпустить рюкзак из виду; это был бы конец всего.

У Фараджа Мансура не осталось другого выхода.

Звук выстрела был не громче треска от переломленного прутика.

Сжимая рукой в перчатке секатор, Анна Лейкби целеустремленно шла по бордюру из декоративной осоки, окаймляющему лужайку, и выдирала засохшие стебли. Утро было погожим, прохладным и ясным, и ее резиновые сапоги оставляли отчетливые отпечатки на покрытом инеем дерне. Трава высотой до плеч мешала ей взглянуть на пляж внизу, но за ним посверкивало коричневатое море.

В молодости Анну считали «статной». Однако с возрастом ее длинное лицо усохло и стало костлявым. Выносливая, нетребовательная – опора местных благотворительных организаций и добрых дел, – в здешнем обществе она считалась популярной фигурой. В Марш-Крик и окрестностях трудно было найти мероприятия, на которых не раздавался бы ее громкий смех, напоминавший ржание. Анна, как и дом, в котором она жила, стала кем-то вроде местной достопримечательности.

Несмотря на тридцать пять лет брака, Анна так и не полюбила серый особняк в поздневикторианском стиле, который достался ее мужу по наследству. Дом построил прадед Перри; он вырос на месте гораздо более изящного строения, сгоревшего дотла. Анна считала свой дом суровым и неприветливым. Зато парк составлял ее гордость и радость. Старая кирпичная кладка, лужайка, которая тянулась до самого берега моря, тонкие переливы оттенков и структур в цветочных и травянистых бордюрах – все это доставляло ей глубокое, неизменное удовольствие. Анна усердно ухаживала за парком и несколько раз в году пускала туда публику. Ранней весной люди приезжали издалека, чтобы полюбоваться подснежниками и аконитами.

Вкладом Перри в их брак стал дом; однако, кроме дома, он не привнес ничего. Анна, родившаяся в семье местного помещика, после смерти родителей получила большое наследство и следила за тем, чтобы у них с мужем были раздельные счета. Многие нашли бы такие отношения нежизнеспособными, но Анне и Перри удавалось сосуществовать без лишних трений. Она привязалась к нему, ей нравилось в его обществе, и в определенных пределах готова была баловать мужа, позволяя мелочи, которые его радовали. Но ей хотелось знать, что происходит в его жизни, а сейчас она этого не знала. Что-то случилось.

Осока шелестела на холодном ветру. Убрав секатор в карман, Анна приблизилась к тропинке, ведущей на берег моря. Ее, как и лужайку, еще покрывал иней, однако Анна заметила, что по берегу недавно тащили что-то тяжелое. Наверное, этот проклятый Гантер. Она нечасто видела его самого, зато все время замечала следы его присутствия – сигаретные окурки, тяжелые следы, и это все больше раздражало ее. Стоит дать Рэю Гантеру палец, он всю руку отхватит. Рэй знал, что не нравится ей, однако ему было все равно. Почему Перри мирится с тем, что Гантер вечно шляется туда-сюда по их владениям, ночью и днем? Она понятия не имела.

Анна повернула к дому. Травяной бордюр отмечал конец самого парка. Лужайку окаймляли замерзшие клумбы с низко подстриженными розовыми кустами. Парк был окружен кирпичной стеной, над которой на фоне зимнего неба возвышались клены и другие лиственные деревья. Увидев их, Анна ненадолго обрадовалась, но тут же вспомнила вторую причину своего раздражения: Диана Мандэй решила открыть свой парк для публики в тот же день, что и Анна.

Что на нее нашло, одному Богу известно. Она ведь знала – или ей следовало знать, – что Лейкби всегда открывали ворота для публики в последнюю субботу перед Рождеством. В такое время года в парке мало на что можно любоваться, однако это была традиция: люди платили несколько фунтов, чтобы просто погулять по парку.