Искатель, 2010 № 11 - Журнал «Искатель»

Примерно через месяц произошло очередное изнасилование — вечером, в парке, под кустом жасмина. Разумеется, девушка была другая и насильник не тот. И никаких свидетелей, кроме одного. Из-за дерева вышел гражданин Крючкин с видеокамерой. Просто гулял по парку в поисках сюжета. Только тут я догадался, что он соучастник преступлений.

Но как, зачем и почему он снимал? Крючкин признался, что его и насильников нанимала одна порностудия. Спрашивается, зачем?

— Гражданин следователь, теперь нет ни одного фильма, ни одного сериала, чтобы не показывали секс.

— Тем более, зачем тогда твое видео?

— Для экстрима.

— Не понял...

— Постановочный секс пресный, а студии нужны живые кадры насилия, в натуре, так сказать. Как оно есть на самом деле.

— Но в натуре... Это же преступление?

— Насильник получал жирную сумму.

— И шел под суд?

— Не всегда же они попадаются. Да и девиц подкупали, если что...

— И где же ты снимал?

— Везде. В лифтах, на чердаках, в кузове самосвала, на кладбище...

Когда умельцев этой порностудии отдавали под суд, пришлось голову поломать, какой состав преступления у Крючкина: потерпевших не заманивал и в насилии не участвовал. Впрочем, работал на фирму, снимая для нее криминальные сюжеты.

Следующий прокол не хочется вспоминать. Именно он дал мне повод записать в своем дневнике, вернее, уточнить известное выражение: «Смеется тот, кто смеется последним». Так вот: «Смеется тот, кто смеется первым, а последний — уже хихикает».

Прокурор района меня вызвал, но говорить зачем не спешил. Он вроде бы мялся, хотя при его генеральской осанке не очень-то замнешься. И наконец спросил как-то необязательно:

— Сергей Георгиевич, триллеры любите?

— Предпочитаю психологические детективы.

Вопрос прокурора я истолковал как намерение дать мне дело, в котором сплошной экшн да саспенс. Короче, триллер.

— Сергей Георгиевич, читали роман «Кровавая капель»?

— Виталий Аркадьевич, с такими названиями не читаю.

Он взял со стола несколько сколотых листков, что означало переход к делу. Полистав их с некоторым пренебрежением, он сообщил:

— Милиция передала материалы о хулиганском эпизоде. Примите к своему производству и разберитесь.

— Виталий Аркадьевич, с каких это пор прокуратура расследует хулиганства, — удивился я.

— Желательно, чтобы этот эпизод расследовал орган солидный.

Видимо, что-то необычное или серьезное.

Поэтому я спросил:

— Хулиганство, отягченное убийством?

— Гражданин устроил дебош в ресторане.

— Ну и что?

— Все дело в гражданине. Это известный писатель Юрий Сокаль-ский. Знаете, общественный резонанс...

— Мне этот писатель неизвестен.

— А он и сочинил роман «Кровавая капель». В свое время считался бестселлером. В общем, разберитесь...

Я вернулся в свой кабинетик и просмотрел материалы. В чем тут разбираться? Рапорт милиционера, допрос официанта и краткая справка дежурного, что задержанного опросить не удалось ввиду его сильного алкогольного опьянения. Задержанного отвезли — нет, не в вытрезвитель, а домой. Он же написал роман «Кровавая капель»... Официант ресторана «Пучина» подробно перечислил деяния писателя: вылил на пол суп из рапанов, выражался нецензурно, пел блатные песни, требовал привезти ему девочек и тому подобное. Сорвал отдых посетителей, оскорблял их... Ничего интересного — банальный набор мелкого хулиганья. Впрочем, нестандартная деталь была — суп из рапанов. У меня в горшке с кактусом, что стоял на подоконнике, лежала небольшая розовато-бежевая ракушка, привезенная когда-то с Черного моря. Это и был рапан.

Не успел я дочитать рапорт дежурного, как в кабинет ввалилась толпа пиарщиков из газеты, с радио и телевидения. Я, разумеется, отговаривался стандартным «без комментариев». Похоже, они знали обо всем, включая суп из рапанов: видимо, сначала побывали в ресторане. Их интересовало, как я поступлю с писателем.

Сокальский по моему телефонному звонку явился сразу. Разумеется, в трезвом виде он походил не на хулигана, а на интеллигента. Невысокий, худой, подвижный — таких называют вертлявыми. Бородка клинышком, вернее, топориком, а волосы на голове кустиком. Куртка стояла на нем дыбом, как кольчуга. Говорил он скоро и торопливо, будто боялся куда-то опоздать. Он не дал мне времени для первых вопросов.

— Сергей Георгиевич, за свой поступок я готов принести публичные извинения и возместить моральный ущерб.

Мое имя он, видимо, узнал в канцелярии. Ну, моральный ущерб вошел нынче в моду. Я спросил:

— Моральный хорошо, а материальный?

— Разве мною что-нибудь разбито?

— Выплеснули на пол рапановый суп, — поиронизировал я.

— Вообще-то я не пьющий, — вздохнул Сокальский.

— Напились так, что не могли говорить, а лишь хрюкали.

— Я недавно переболел свиным гриппом.

— Однако матерились на весь ресторан...

— Не матерился, а рассуждал о бренном.

— Пели нецензурную песню...

— Вполне цензурная и даже известная.

— Какая же?

Мне было не поймать его взгляда. Нет, Сокальский его не прятал, но взгляд был какой-то ускользающий. Такое впечатление, что писатель стесняется и своего поступка, и песни про ор под одеялом. И я проникся к нему теплотой, потому что человек переживал. Еще бы, опозорил собственное писательское имя.

— Вы в своих триллерах материтесь? — спросил я с такой долей сарказма, что он нервно встрепенулся.

— Только в прямой речи.

— А зачем?

— Так говорит народ.

— Вместо того чтобы учить народ языку, интеллигенция учится у народа матерщине.

— В матерщине сокрыта народная правда.

— Ага, сермяжная, — согласился я.

Мы поспорили. После убийц, братков и крупных мошенников приятно было общаться с литератором. В какой-то газете я вычитал клятву студентов «Не верь, не бойся, не проси». Но ведь это лозунг уголовников, а студенты — будущие интеллигенты. Сокальский спросил:

— Чем вам насолила интеллигенция?

— Она не занимается главным своим делом — нравственностью народа.

— Сергей Георгиевич, а кто придумал и успешно освоил интернет?

— Ага, маразм на фоне интернета, — согласился я.

Сокальский осмелел, заявив, что у меня взгляды прошлого века. Чего ему бояться? Он знал, что его не арестуют и в суд такой пустяк не направят. Зачем возбуждали дело, зачем передали в прокуратуру... Литератора надо было штрафануть и подержать в вытрезвителе. Я отпустил его.

Но на следующий день он заскочил ко мне на минутку и оставил газету. За эту минутку я заметил в нем перемену. Взгляд перестал быть исчезающим, а упирался в меня смело; вместо кольчужной куртки — модный костюм, оранжевый галстук веселенького рисунка, будто на нем отпечатались дольки апельсина. После его ухода