Молчаливый мальчик - Эндрю Тэйлор
– Кто-то едет по дорожке, – говорит Голис. – У нас посетитель. Подумать только, прибыл в тележке!
– Кто такой?
– Понятия не имею.
Фурнье бросает взгляд на графа. На секунду мужчины молча застывают на месте. Все настороженно прислушиваются. Дождь стучит в узкие окна в дальнем конце комнаты. Доктор Голис смеется пронзительным, нервным смехом. Месье де Кийон награждает его злобным взглядом.
– Чарльз, ступай наверх, – говорит граф. – Отправляйся в свою комнату и сиди там, пока тебя не позовут.
Фурнье ничего не говорит. Он с интересом смотрит на них своими живыми глазами.
Кто-то стучит во входную дверь.
– Поднимись по парадной лестнице! – приказывает Чарльзу граф. – Иди. Быстрее!
Вместе с Чарльзом Фурнье выходит в холл. Лакей Джозеф направляется к входной двери.
– Минуточку, – обращается к нему на английском Фурнье. – Это кто? Ты знаешь?
Лакей, сменив курс, подходит к небольшому оконцу, откуда открывается вид на двор перед домом.
Чарльз поднимается по лестнице, на площадке между этажами поворачивает и продолжает подъем.
– Это тележка мистера Роуча, сэр, – слышит Чарльз голос Джозефа. – Рядом с ним сидит какой-то мужчина. Но я впервые его вижу.
– А теперь можешь открыть дверь, – говорит месье Фурнье.
Чарльз слышит, как щелкает замок двери библиотеки. Он смотрит вниз, но с лестницы можно разглядеть только крошечный кусочек холла. Тем не менее Чарльз видит большое зеркало у поворота лестницы, предназначенное для того, чтобы леди и джентльмены могли посмотреть на себя, направляясь на обед. Зеркало вставлено в большую позолоченную раму, позолота которой стала грязно-коричневой. От сырости на стекле образовались черные пятна. Чарльз впервые заметил зеркало, так как обычно пользовался задней лестницей.
Какой-то мальчик колышется в туманном мире отражения в глубине зеркала. Не обращая внимания на голоса в холле внизу, Чарльз подходит к зеркалу и протягивает правую руку мальчику, которого там видит. Мальчик в зеркале повторяет жест.
Правая рука Чарльза почти касается левой руки мальчика. Между ними лишь зеркальное стекло – стекло да слой копоти от свечей и пыли, осевшей на нижнем бруске и с течением времени постепенно поднимавшейся все выше и выше.
– Этот джентльмен попал в беду по дороге сюда, – доносится до Чарльза раскатистый приятный мужской голос, типичный для крестьян в этих местах. – Его двуколка перевернулась на поле Паркера.
Чарльз спрашивает себя, не потерял ли он вместе с голосом и свое отражение. Он не узнает лица мальчика в зеркале, его обноски или нечесаные волосы. Он видит перед собой незнакомца. И все же это он, Чарльз. Хотя он похож на кого-то другого, а вовсе не на того мальчика, который изучал себя в зеркале маман.
– Моя фамилия Сэвилл, – слышит Чарльз голос другого мужчины. – Меня ждет граф де Кийон.
Чарльз поворачивается и бежит вверх по ступенькам.
Глава 14
Двое слуг – французский камердинер, пахнущий духами, и английский лакей, пахнущий потом, – устремились к Сэвиллу. По кивку месье де Кийона лакей снял с Сэвилла верхнюю одежду.
– Мой дорогой сэр, вы насквозь промокли, – произнес граф по-французски и, повернувшись к лакею, добавил: – Проследи, чтобы в комнате мистера Сэвилла затопили камин.
– Вы очень добры, сэр, но я, вероятно, не смогу…
– Вздор! Вы останетесь у нас, сэр.
Фурнье улыбнулся Сэвиллу.
– Месье де Кийон совершенно прав, – сказал он уже по-английски. – Вы окажете нам величайшую любезность, сэр. На самом деле, получив письмо от вашего поверенного, мы считали часы до вашего приезда. Гости не часто балуют нас своим вниманием. А кроме того, условия в гостинице совершенно нестерпимые.
Оба французских джентльмена были дорого одеты, но об их высоком статусе свидетельствовала скорее манера общения. Месье де Кийон был старше своего компаньона. Вряд ли хоть кто-то назвал бы графа красивым, ибо черты его лица были слишком неправильными и носили слишком явные следы излишеств. Сэвиллу также представили доктора Голиса, немецкого врача графа, но тот предпочел оставаться в тени.
– Вы взяли с собой слугу? – поинтересовался Фурнье.
– Нет, – ответил Сэвилл. – Я нанял двуколку в Бате, и кучер должен туда вернуться.
– Не важно. Мы найдем кого-нибудь, кто о вас позаботится. Надеюсь, во время инцидента вы ничего себе не повредили? Я не мог не заметить… – Месье Фурнье не закончил фразы; его пальцы затрепетали, показывая на грязные потеки и следы коровьего навоза на пальто и кюлотах Сэвилла.
– Ничего страшного, сэр. Всего лишь грязь и пара синяков.
Лакей принес чемодан Сэвилла и поставил у подножия лестницы.
Фурнье покосился на чемодан:
– Как вижу, вы человек бывалый и не отягощаете себя лишним багажом. Джозеф проводит вас в вашу комнату.
– Да-да, – кивнул граф. – Встретимся за обедом.
После этих слов они с Фурнье без лишних церемоний ушли. Голис последовал за ними с видом собаки, не уверенной в том, рады ли ей хозяева. Джозеф проводил Сэвилла в спальню на втором этаже. Стрелки часов на лестничной площадке приближались к половине шестого.
– Его светлость и мистер Фурнье обедают в шесть, сэр, – поставив чемодан на кровать, сообщил Джозеф. – Я сейчас распакую вещи и принесу вам кувшин горячей воды.
Эмигранты, отдавая дань моде, предпочитали поздние обеды, так что пока все складывалось удачно.
Джозеф выложил из чемодана пару заштопанных чулок, чистую рубашку и черный шелковый галстук. Кроме пары легких башмаков и одежды, в которой он приехал, у Сэвилла с собой больше ничего не было.
Джозеф почистил и проветрил кюлоты Сэвилла, помог ему умыться и одеться, затем по его просьбе достал из чемодана кожаную папку. После чего вышел из комнаты, захватив с собой пальто, плащ и заляпанные грязью сапоги гостя.
До обеда оставалось еще десять минут. Сэвилл сел перед камином и открыл папку. Там лежали бумаги, которыми его снабдил мистер Рэмптон.
Сэвилл бегло просмотрел документы, и тут до него внезапно дошло, что до сих пор никто в Чарнвуде ни словом не обмолвился о Чарльзе. А ведь он, Сэвилл, приехал сюда именно из-за него. Оба француза и немецкий доктор прекрасно об этом знали, но ни один из них не заикнулся о мальчике.
Но коли уж на то пошло, то и он, Сэвилл, промолчал. Словно Чарльза вообще не существовало.
Во время обеда, длинного и изысканного на французский манер, у Сэвилла снова разболелся зуб. Боль застала его врасплох, и он, не сдержавшись, охнул. Фурнье бросил на гостя пристальный взгляд, но как ни в чем не бывало продолжил разговор.