Искатель, 2010 № 12 - Журнал «Искатель»

Эшер почесал затылок, будто сельский парень, у которого спросили, будет ли он в пятницу танцевать на свадьбе. Он по-прежнему смотрел на носки туфель Манна, Антон не видел его взгляда, да и выражения лица не мог разглядеть, потому что смотрел на Эшера в профиль. Однако работа мысли или чего-то, заменявшего мысль в подсознании этого человека, почему-то ощущалась даже на расстоянии, как напряжение то ли воздуха, то ли физических сил, электромагнитных или иных, отчего начала болеть голова... Нет, подумал Антон, не болеть, а вдавливаться в какую-то физическую среду, будто в пластилин, оставляя в ней отпечаток собственного присутствия.

— Вы спросили об этой девушке, — произнес наконец Эшер, справившись с мыслительными проблемами.

— Эшер, — подал голос пастор, — практически не покидает пределов церкви, здесь его келья, здесь он проводит все время. В последний раз он выходил зимой, у него разболелся зуб, и я повел парня к дантисту.

Эшер выслушал слова пастора, никак на них не отреагировав, но Антону почему-то показалось, что юноша с ними не согласен.

— Здесь, — сказал Манн. — Что она делала?

— Шла, — не задумываясь, ответил Эшер. — Она шла от двери, оттуда, к алтарю, вот сюда.

— А потом?

— К ней подошел мужчина, подал руку, и они сели на вторую скамью справа.

— Можешь описать мужчину?

— Высокий, светлые длинные волосы на пробор, немолод, лет пятьдесят, может, больше, чуть сутулится, лицо широкое, но с мелкими чертами.

Антон и Манн переглянулись. Манн едва заметно кивнул. Ван Барстен?

— Потом я ее больше не видел.

— В церкви были еще люди?

— Конечно. Много.

— Была служба?

— Да. Обедня.

— Если ты помнишь, какой псалом мы читали тогда... — пастор решил внести свою лепту в процесс расследования.

— Сто тридцатый, — уверенно проговорил Эшер. — О кошке, вступающей во врата Рая.

— Гм... — пастор быстро высчитал в уме. — Значит, это было в прошлый понедельник. Или в декабре, но, видимо, такое предположение слишком...

— В прошлый понедельник? — с вопросительной интонацией проговорил Манн, глядя на Эшера и надеясь, что тот подтвердит дату хотя бы кивком. Никакой реакции.

Эшер не сочинял, это было очевидно. Эсти была в церкви четыре дня назад и встречалась здесь с художником.

— Когда они шли по залу на свое место... — начал Манн.

— Это не было их место, — с раздражением заявил Эшер. — Это место фрекен Шараваль, но в тот день фрекен Шараваль не пришла, место осталось свободным, и они его заняли.

— То есть, — уточнил Манн, — ни раньше, ни позже Эсти... эта девушка в церковь не приходила, ведь если бы она пришла опять, ты обратил бы на нее внимание?

Если у Эшера фотографическая память и если он хотел запомнить.

— Не знаю. Тот раз я помню.

— Потом, после службы... ты видел девушку и мужчину?

— Нет, — Эшер дернул головой, отчего она опять, подобно большому шару, перекатилась по плечам. — Я ушел, мне нужно было подготовиться к уборке.

— Спасибо, — сказал Манн и, повернувшись к пастору, повторил: — Спасибо.

Пастор кивнул Эшеру, и парень, повернувшись вокруг оси, будто солдат на плацу, удалился чуть ли не строевым шагом. Скрипнула и хлопнула дверь.

— У вас есть еще вопросы? — сухо спросил пастор. То ли ему не понравилось, как Манн разговаривал с его подопечным, то ли он вдруг куда-то заторопился.

— Нет, преподобный, спасибо вам за помощь, всего хорошего вам и вашей пастве, — Манн говорил, отступая к двери и заставляя отступать Антона, у которого на языке все еще вертелся вопрос, не заданный в самом начале.

На площади перед церковью стояла группа туристов — французы, похоже. Девушка-гид, показывая рукой на колокольню, рассказывала об архитектурном и историческом значении божьего храма.

Манн увлек Антона в тень, где у стены церкви стояла длинная деревянная скамья. Они сели, прислонившись к холодному камню. Детектив молчал, глядя вверх, на причудливой формы облака, будто нарисованные или прилепленные к небу невидимым скотчем — настолько они были неподвижны.

— Странно... — тихо проговорил Антон. — То есть обстановка странная. И этот Эшер. Я помню, что он там был, но... даже как выглядел, вспомнить не могу. Может, если бы с самого начала не сбилось... Странно. Будто уравнение... знаю решение, но именно знаю, как абстракцию... а сам ход решения, как что куда преобразовывалось...

Манн положил ногу на ногу.

— Вспоминаю комнату, — продолжал Антон. — Длинная и довольно узкая, как пенал. Несколько окон по обеим сторонам, но справа они прикрыты занавесками, а слева открыты, и видно что-то, чего я не понимаю: серое, похоже на грозовую тучу... Небо, наверно, скоро дождь? В комнате два дивана, по той стороне, где занавески... журнальный столик... два кресла... на столике стопка журналов... попробую вспомнить...

Манн сцепил ладони на коленях и перевел взгляд на фронтон церкви.

— Глянцевые журналы, яркие обложки... То, что я вспоминаю, не всегда бывает в цвете, я забыл об этом сказать, — иногда вижу черно-белые картинки и никак, сколько ни стараюсь, не могу припомнить, какого, скажем, цвета была машина или... Цветные журналы, я пытаюсь рассмотреть внимательнее... Вы пробовали, что-то вспоминая, рассмотреть детали? Обычно не получается. Помню военный парад в детстве, еще в Союзе, я был совсем маленький, отец брал меня с собой на парад девятого мая. Я сидел у него на плечах, иначе не видел бы ничего, по проспекту шла военная техника, я часто вспоминал танки, почему-то танки особенно запомнились, наверно, от них было больше всего шума, запоминается ведь не только изображение, но и звук, и чем он громче... и запахи еще, но запахи мне тогда были неинтересны... Да, я хочу сказать, что потом часто пытался, вспоминая, увидеть лица танкистов, выглядывавших из люков, или надписи на бортах, я тогда не умел еще читать, и буквы для меня были всего лишь загогулинами, вот я и пытался точно вспомнить их расположение и прочитать — много лет спустя, — что было написано на броне. Не получилось ни разу. Я так и вспоминал загогулины — странное ощущение, я точно помнил расположение линий, уверен, что точно, но все равно линии в буквы не складывались и, как тогда, оставались непонятными. Я много думал: это чисто психологический эффект или так устроена память — если я чего-то не знал тогда, то, даже зная это теперь, не смогу использовать свое знание, чтобы вспомнить... Простите, Тиль, я слишком много говорю... Нет, не могу рассмотреть, что это за журналы, но почему, тоже странно, я же понимаю, что мои дежа вю — не обычная память, я не свою жизнь вспоминаю... то