Код 93. Районы - Оливье Норек

– А зачем было ждать семнадцати и только потом идти ко мне?

– Я ждал ошибки, лейтенант, хоть одна всегда найдется. Надо только потерпеть. Придет день, когда один из ваших призраков проснется и однажды ночью потянет вас за ноги.

Время больше не располагало к словесным выкрутасам, и Обен спросил прямо:

– Чего вы хотите?

– Знать – это хорошо, но без конкретных доказательств на руках все это голословные утверждения. Скажите мне, где исчезнувшие дела?

– Уничтожены.

– Жаль. Я был готов поторговаться. Вы идете на безумный риск ради чего-то, что выше вашего понимания. Я даже убежден, что вы не знаете всех причин, по которым играете в могильщика. Вам, без сомнения, очень много пообещали. И во сколько же вы оценили свою порядочность?

Фарель встал и собрался уходить, не заплатив, чтобы тем самым подчеркнуть свою позицию силы. Надел пальто.

– Оставляю вам визитку с домашним адресом, Матиас, на случай, если однажды вечером вам до смерти захочется меня навестить.

– Не называйте меня Матиас.

* * *

В 22:30 Обен прикончил вторую за день пачку сигарет. В горле уже першило, он мучительно кашлял. Но открыл новую пачку. И дал себе еще две минуты, чтобы принять решение. Копии всех двадцати трех стертых дел хранились в картонной коробке для переезда, лежавшей в сарае для инструментов в глубине его сада. Сохранить по экземпляру дела, спрятав их с глаз долой, его побудили противоречивые чувства. Обен был хорошим фликом, он даже считал себя порядочным. До сих пор. Но обстоятельства, любовь и страх заставили его сделать плохой выбор. Он злился, что заключил эту сделку, но теперь отступать было поздно. Он взял табельное оружие, ключи от машины и проверил, лежит ли по-прежнему визитная карточка в кармане джинсов.

* * *

В 23:00 он припарковался в верхней части Бельвиля посреди Двадцатого округа Парижа, чуть поодаль от дома Марка Фареля. Сидя за рулем, он проверил пистолет, довел патрон. Тихонько подышал с закрытыми глазами, а затем вышел из машины и направился к двери. В плохо освещенном вестибюле на одном из почтовых ящиков значилось имя Фареля, этаж и номер квартиры. Обен поднялся на третий этаж и оказался перед квартирой 26. Там он остановился, неподвижный и молчаливый, с пистолетом в руке. Подумал о своем сыне. Подумал о тюрьме. Подумал, что Фарель – скорпион, готовый сдохнуть ради хорошей статьи, готовый даже рискнуть жизнью. А главное, подумал о том, что мог бы заставить Фареля замолчать. Обен ладонью чувствовал рукоятку пистолета. Закрыл глаза. Глубоко вздохнул.

Нет. Смелости не хватит. Да и вообще, черт… Убить?

Он развернулся, буквально скатился с лестницы и добежал до машины. В тишине, на улице, где лампы фонарей были разбиты, чтобы обеспечить свободу действий местным дилерам, он расплакался. Жизнь ускользала от него, он городил одну глупость за другой, и отныне больше ничто не подчинялось его контролю.

Прижавшись затылком к подголовнику, он вставил в рот холодный металл пистолета и начал нажимать на спусковой крючок. Сдвинулся молоточек, готовый толкнуть патрон, который сейчас разнесет ему череп. Давление пальца на спусковой крючок стало слабее, и молоточек, не причинив вреда, вернулся в исходное положение. На это ему тоже не хватит смелости.

* * *

В 00:10 в квартире Марка Фареля раздался звонок; журналист встал из-за компьютера и открыл дверь. Обен стоял на лестнице с тяжелой картонной коробкой в руках.

– Я вас уже не ждал.

– Я долго колебался.

– Тогда можно сказать, что мне повезло.

– Можно и так сказать.

И повезло ему, несомненно, куда больше, чем он себе представлял.

Теперь, в Анси, Матиас Обен посадил своего сына Габриэля на плечи, чтобы тот распутал баскетбольную корзину в саду. Отец раскачивался слева направо, чтобы усложнить задачу, и мальчик заливался смехом при каждой неудачной попытке.

Кост из окна кухни смотрел на эту сцену из жизни образцовой семьи, мысленно перебирая возможные варианты, начиная с того, что диктовал разум, и заканчивая тем, который он на самом деле сейчас выберет. Конечно, варианты были диаметрально противоположны.

Он почувствовал, как руки Лоры обвились вокруг его талии, а ее лицо уткнулось сзади ему в плечо.

– Я живу с ним, Виктор, так что не думай, будто я не знаю, когда мой муж сделал глупость. И тебя я тоже знаю; если ты приехал, то лишь для того, чтобы узнать, взвалить себе на плечи эту глупость или нет.

– Неплохо.

– Жена флика и сама немного флик, верно? Ну что, ты принял решение?

– Мне бы очень хотелось тебе ответить, но я не знаю, куда заведет меня это дело. Я постараюсь сделать так, чтобы вы смогли как можно дольше наслаждаться Альпами, но ничего не обещаю.

– Все настолько серьезно?

– Постарайся не сердиться на него за это.

– Сердиться? Матиас не сделал бы ничего незаконного лишь ради себя. Я знаю, что, каким бы безвыходным ни было положение, он вляпался ради нас. Я ему угрожала, пока он не обезумел от страха, я даже использовала Габриэля; я уже не знала, что делать. В какой-то мере я чувствую себя ответственной, хотя понятия не имею, о чем речь.

Она чуть сильнее сжала его плечи.

– Как я могла настолько тебя ненавидеть? Теперь я понимаю, что если Матиас выдержал все это – там, один, в вашем дерьмовом департаменте, да еще я его изводила, – то лишь благодаря вашей дружбе.

* * *

Кост не доверял влюбленным женщинам. Во многих расследованиях они водили его за нос. Сейчас он не мог бы сказать, пытается ли она им манипулировать, но в любом случае он уже принял решение и в это самое мгновение знал, что оно ставит его обеими ногами в цемент. Теперь упасть в воду было бы немыслимо.

Люка Сультье имел обыкновение обедать в обществе матери. Предупредив секретаршу, он незадолго до полудня выходил из Министерства финансов и отдавал распоряжение отвезти его в семейный особняк, расположенный на возвышенности Сен-Клу. Хотя его жилище ни капли не походило на маленький замок и тем более на владения аристократов, семейству Сультье такое название импонировало гораздо больше, чем «частный дом». В роскошное и величественное трехэтажное здание вела центральная лестница с просторным вестибюлем. На площадке эта