Искатель, 2010 № 09 - Журнал «Искатель»
Шустрый чернявый кельнер с длинными пейсами и в белой кипе хасида-каббалиста положил перед ними карту вин или меню и растворился в клубах табачного дыма. Ассур посмотрел, но ничего не разобрал и передал пухлую папку Алимпте.
За несколькими столами в центре зала резались в железку, двадцать одно и какую-то местную разновидность винта. Оттуда доносились азартные возгласы играющих:
— Пять без козырей!
— У меня квинт-мажор, любезный!
— А у меня одни онеры!
— Ваша игра, пан Ванек. Мы пас!
— Не угодно ли даму треф?
— А мы ее козырем!
— Подвинчиваете?
— Вистую!
— Куда?! У вас же леве, пан Сова! Шесть взяточек-то вы уже набрали...
— Позвольте, позвольте! Вы, кажется, давеча мне вальта сам-друг с фоской показывали? При чем же здесь бубны? Это поддержка, по-вашему?
— Прикупаю... Эхма! Перебор...
— Очко!
— Угол!
— По банку!
Среди понтеров Ассур разглядел трех женщин. Причем одна из них явно была в «интересном положении». Заметив его удивление, Алимпта усмехнулась:
— Это пани Глотова. Местная достопримечательность. И беременность ей нипочем, очень уж азартна. Некоторые здешние остряки высказывали опасение, что она как-нибудь прямо за столом разрешится от бремени и младенец при появлении на свет немедленно пропищит: «Карту!»
Вновь подбежал пейсатый кельнер, и Алимпта что-то тихо ему заказала.
Вскоре на столе появились холодные закуски, рулет из телячьих почек и бутылка вина. Ассур хотел было наполнить бокалы, но Алимпта взяла у него бутылку и сама плеснула себе и ему, но не в бокалы, а в небольшие рюмки, предназначенные для крепких напитков. Судя по изумрудно-зеленому цвету жидкости, это было вовсе не вино. Ассур поднес рюмку к носу и уловил терпкий аромат горькой полыни. Алимпта молча, не чокаясь, единым духом выпила свою рюмку и тут же налила себе вторую; он последовал ее примеру. Спиртное какого-то неведомого ему вкуса обожгло гортань и жарким пламенем вспыхнуло в груди.
— Что это? — спросил он.
— Абсент, — ответила Алимпта.
— Я предпочел бы коньяк.
— В это время здесь подают только абсент, — с улыбкой покачала она головой. — Оглянитесь вокруг.
Он осмотрелся. Действительно все кругом пили тот же изумрудный напиток. И пили очень много. Недалеко от них, по другую сторону камина, расположились три господина в одинаковых черных костюмах, очень смахивающие на воронов или сотрудников похоронного агентства. Двое из этих «воронов» оживленно беседовали, а третий уже спал, уронив голову на стол.
— А какой пунш я пил в Гумбольдскрихене! — говорил один из бодрствующих и на выкаченных глазах его блестели слезы восторга. — Словами не передать, что это был за пунш. Хозяин подавал его почти кипящим, с ломтиком лимона на дне, с тонким слоем темно-красного портвейна сверху, и вся эта благодать щедро сдабривалась тертым мускатным орехом!
— В трактире «Глотка» тоже вполне приличный глинтвейн, — флегматично отвечал его собеседник, попыхивая внушительных размеров сигарой.
— Ах, оставьте, пан Котятко! При чем тут глинтвейн? И уж коли на то пошло, то и глинтвейн у них самый препоганый! Дерьмо, а не глинтвейн! Вот какой негус я пил в Гумбольдскирхене! Словами не передать, что это был за негус! Нам его подавали в меру подогретым, с красным кайенским перцем, лавром, розмарином, корицей, тмином, имбирем, кориандром и иными пряностями...
Чуть дальше сидела шумная компания подозрительных личностей с помидорно-красными лицами. Они опустошали рюмку за рюмкой с такой поспешностью, будто сию минуту вернулись с собрания «анонимных алкоголиков» и не могли простить себе напрасно потерянного времени.
— Правда здесь очень мило? — спросила Алимпта. — Мне ужасно нравится!
— Да уж, еще тот кабак! — несколько двусмысленно ответил Ассур и в свою очередь поинтересовался: — Вы тут часто бываете?
— Частенько, — призналась она. — В «Зеленой фее» собираются любители абсента — абсентеры. Вообще-то в городе таких заведений несколько. Вот уже много лет, как абсент сделался едва ли не местным национальным напитком; его предпочитает половина жителей. И он почти вытеснил пиво.
— Весьма крепкое пойло, — хмыкнул Ассур, наполняя рюмки.
— Еще бы! В зависимости от сорта — от семидесяти до восьмидесяти пяти градусов. Так что будьте поосторожнее.
Между тем компания подозрительных личностей раздухарилась вовсю. Верховодил у них плотный, обливающийся потом багровый здоровяк. Его собутыльники еще не успевали закусить, а он уже вновь одним ловким движением наполнял рюмки и с жадной усмешкой, обнажавшей выступающие, будто у грызуна, резцы, первым поднимал свою, раз за разом провозглашая один и тот же тост:
— Nuns est bibendum![15]
Наконец они дошли до апогея восторженного опьянения, обнялись, положили руки друг другу на плечи и, мерно раскачиваясь, затянули на мотив «Где родина моя» какую-то дикую заунывную песню:
Таракан в моей квартире поселился и живет.
Тараканы, как известно, очень правильный народ!
Этот рыжий, будто немец, и пронырливый, как жид,
Поселился, что туземец, и усами шевелит!
Особенно старался потный здоровяк, он оглушительно и гундосо рыготал трубным басом, точно сохатый или влюбленный тур по весне: «И усами шебелид!» На других столах принялись подхватывать, в дымном воздухе замелькали руки с ножами и вилками. А хор продолжал:
Все в нем правильно и просто — ладно скроен, крепко сшит,
Замечательного роста, положительный на вид.
Никаких дурных привычек не имеет таракан.
Он всеяден (без кавычек), не алкаш, не хулиган!
В этот момент спавший за ближайшим столиком посетитель проснулся, разбуженный ревом и воем поющих, ошалело глянул на двух своих сотоварищей и с отчаянием в голосе прохрипел: «Франтишек, Ванек, это вы? Умоляю, скажите, как меня зовут?!» Их ответ потонул в новых оглушительных раскатах неутомимого хора:
Есть примета, что богатство всякий принесет прусак,
Потому что тунеядство — им не свойственно никак!
Но гнетет меня тревога и грызет меня печаль:
Мне родимого порога почему-то очень жаль!
— Ах, душу мне выворачивают! Душу мою! — с надрывом верещал кто-то невидимый в клубах табачного дыма. А хор с особым подъемом грянул последний куплет:
Мне известно, очень скоро — за бедой бежит беда —
Таракашек мелких свора также явится сюда.
Смотришь, время пролетело, месяц месяцу вослед,
И в дому — такое дело! — для меня уж места нет!
«Для меня уж места нет!» — радостно повторили хмельные