В группе риска - Стелла Римингтон

Значит, она теперь… кто? Соучастница убийства? Заговорщица? Не важно. Важно, чтобы операция прошла успешно. Им нужно одно – оставаться невидимками.

Конечно, она многого не знала. Так и должно быть – и по-другому ни за что бы не согласилась. Если ее арестуют, вкатят ей сыворотку правды и испытают на ней разные техники допросов, какие применяют в наши дни тайные службы, важно, чтобы ей нечего было им рассказать.

Она вздрогнула и чуть не порезала его. Если их увидят вместе или поймут, что они как-то связаны, для нее наступит эндшпиль. Ей буквально негде будет спрятаться. Ей, однако, достаточно рассказали о Фарадже Мансуре, и она понимала: он – в высшей степени профессиональный оперативник. Если он вчера ночью застрелил лодочника, значит, в тот конкретный момент это был лучший способ действия. Если его не волнует, что он оборвал жизнь человека, значит, это не должно волновать и ее.

Она решила, что Фарадж достаточно красив. Правда, он больше нравился ей таким, какой был, когда проснулся, – растрепанный боец. Теперь, безбородый и коротко стриженный, он напоминал удачливого веб-дизайнера или копирайтера. Протянув ему ножницы вороненой стали, она взяла бинокль, вышла на берег и оглядела горизонт.

Ничего. Никого.

Книга, которую она начала читать вскоре после своего пятнадцатого дня рождения, была о жизни Саладина, предводителя сарацинов XII века, который победил крестоносцев в битве за Иерусалим.

Первые несколько страниц она пролистала, думая о другом. Никогда она не интересовалась историей, а события, о которых читала, происходили так давно и в культуре такой чужой, что книга вполне могла быть научной фантастикой.

Однако неожиданно книга ее увлекла. Она представляла Саладина худощавым, с ястребиным профилем, чернобородым, в остроконечном шлеме. Она научилась писать арабскими буквами имя его жены Асимат, и ей казалось, что жена Саладина похожа на нее. А читая о последней капитуляции Иерусалима перед сарацинским принцем в 1187 году, она не сомневалась, что другого исхода и не желала.

Книга стала первым шагом на пути того, что позже она назовет своей «ориенталистской фазой». Она беспорядочно читала все подряд о мусульманском мире, от душераздирающих любовных историй, которые разыгрывались в Каире, Лакхнау и Самарканде, до «1001 ночи». В надежде приобрести загадочность Шахерезады она выкрасила свои тускло-каштановые волосы в цвет воронова крыла, душилась розовой водой и стала красить веки подводкой из пакистанского магазина на углу. Такое поведение озадачило ее родителей, но они были довольны, что она чем-то заинтересовалась и тратит столько времени на чтение.

Первые ее впечатления об исламском мире, отраженные через призму подросткового уклонения от реальной действительности, не были бы признаны многими мусульманами. Однако через несколько лет романы сменились толстыми томами исламского учения и истории, и она начала учить арабский.

По сути, она страстно мечтала преобразиться. Уже долгие годы мечтала покинуть свое несчастливое и непримечательное прошлое и вступить в новый мир, где ее ждет полное и радостное принятие. Казалось, ислам предлагал именно такое преобразование, какого она искала. Оно заполнит пустоту внутри ее, ужасный вакуум в ее сердце.

Она посетила местный исламский центр и, не говоря ни родителям, ни учителям, начала изучать Коран под руководством наставника. Вскоре она уже регулярно ходила в мечеть. Ей казалось, что ее приняли там так, как прежде не принимали нигде. Глаза ее встречались с глазами других верующих, и в них она видела ту же тихую уверенность, какую ощущала сама. Уверенность в том, что это правильный путь – единственный путь. Что истины, которые предлагает ислам, абсолютны.

Она сообщила наставнику, что хочет перейти в ислам, и тот предложил ей поговорить с имамом в мечети. Она так и сделала, и имам обдумал ее дело. Он был человеком осторожным, и что-то в этой пылкой неулыбчивой девушке настораживало его. Она, однако, прошла необходимую подготовку, и он не желал ее отталкивать. Имам посетил ее родителей, которые отнеслись к ее замыслу «совершенно холодно». Вскоре после того, как ей исполнилось восемнадцать, она приняла ислам. Позже в том же году посетила Пакистан с одной местной семьей, у которой имелись родственники в Карачи. Вскоре она не только свободно говорила по-арабски, но овладела и урду. В двадцать лет, после еще двух поездок в Пакистан, ее приняли в парижскую Сорбонну на факультет восточных языков.

В начале второго курса в университете ею овладело разочарование. Казалось, что она попала в ловушку совершенно чужой культуры. Ислам запрещал верить в любого бога, кроме Аллаха, и этот запрет включал фальшивых богов денег, статуса или коммерческой власти. Но куда бы она ни посмотрела, среди мусульман, как и среди неверующих, она видела грубый материализм и поклонение именно этим богам.

В ответ она стала вести аскетический образ жизни и искала мечети, где проповедовали самые строгие и фанатичные формы ислама. Здесь религиозные учения были помещены в контекст бескомпромиссной политической теории. Имамы проповедовали необходимость отринуть все неисламское, особенно то, что относилось к великому сатане – Америке. Вера стала ее броней, а ненависть к культуре, которую она видела вокруг себя, – раздутому, бездуховному корпоративизму, равнодушному ко всему, кроме прибыли, – превратилась в молчаливую, всепоглощающую, круглосуточную ярость.

Однажды, возвращаясь из мечети, она сидела на скамейке на станции метро, когда к ней подсел молодой выходец из Северной Африки в кожаной куртке, с всклокоченной бородой. Его лицо казалось смутно знакомым.

– Салам алейкум, – негромко сказал он, глядя на нее.

– Алейкум салам.

– Я видел тебя на молитве. – Он говорил по-арабски с алжирским выговором.

Она прикрыла книгу, многозначительно посмотрела на часы и не ответила.

– Что ты читаешь? – спросил он.

Она молча развернула книгу так, чтобы он увидел заглавие. То была автобиография Малкольма Икса.

– Наш брат Малик Шабазз. – Незнакомец назвал активиста в борьбе за гражданские права его исламским именем. – Мир ему.

– Да.

Молодой человек склонился вперед.

– Сегодня вечером в мечети проповедует шейх Рухалла.

– В самом деле?

– Ты должна прийти.

Она удивленно посмотрела на него. Несмотря на неопрятную внешность, в нем ощущалась спокойная власть.

– Что же проповедует этот шейх Рухалла?

Молодой человек нахмурился.

– Он проповедует джихад, – сказал он. – Он проповедует войну.

На обратном пути в Лондон Лиз думала о Марке. Мало того, что не вовремя успел утихнуть ее гнев из-за его звонка, так