Пустая ловушка - Джон Данн Макдональд

Берни был не то что капитан Круслов — он употребил саму ладонь, а не ее тыльную сторону. Я врезал ему аккурат между глаз, разбив себе руку. Берни отлетел на стол, суча ногами, и завалился на бок, прихватив с собой стул. В комнату ворвались Круслов, Хильвер и стенографист. Берни хотел, чтобы меня подержали, пока он расквитается со мной, но капитан велел ему сесть и замолчать.

Началось все сначала. Я упорно держался правды — они старались меня запутать. Они начали работать посменно. Странные вещи творятся с вами, когда люди снова и снова забрасывают вас вопросами, вколачивают их в вас, насмехаясь над вашими ответами. В конце концов вы впадаете в полугипнотическое состояние. В какой-то момент их головы стали мне казаться большими, как корзины емкостью в бушель, а их голоса зарождаться внутри моей головы. Я больше не знал и не интересовался, кто что спрашивал. Мой голос охрип и осип. Кто-то принялся щелкать меня по кончику носа пальцем каждый раз, когда я отвечал на вопрос. Не знаю, когда стемнело и в комнате включили свет. Мой нос обжигало огнем каждый раз, когда по нему щелкали, но я слишком устал, чтобы уворачиваться. Не знаю, когда принесли пояс, брезент, глянцевые фотографии тела. Знаю только, что все это продолжалось, и продолжалось, и продолжалось...

Я сидел на дне колодца, освещенный прожекторами, большие головы глядели на меня сверху. Я отвечал со дна колодца гулко звучащим голосом. Я сидел там на корточках и знал, что колодец становится все глубже и глубже. Их вопросы раздавались все дальше от меня. Свет становился все более тусклым.

Внезапно все прекратилось. Я сидел, уронив подбородок на грудь. В комнате было слишком тихо.

— Полночь, Джо, — произнес кто-то.

— Да, — отозвался Круслов и громко зевнул.

Я затруднился бы ответить, какая именно полночь. Полночь среды? Я вспомнил, что Мэри Олан похоронили сегодня днем. Похоже, что я пропустил похороны.

— Как ты считаешь?

— Пускай остынет. Потом попробуем снова. А может, и не станем. Материала достаточно. Шеф говорит, этого хватит, чтобы дать делу ход. Меня воротит от его чертовой рожи. Уведите его отсюда.

Меня рывком поставили на ноги. Я чувствовал себя пьяным. Круслов стоял у двери. Когда меня проводили мимо него, я рывком высвободил правую руку и бросился на него. Это была довольно слабая попытка. Он легко уклонился. Посмотрел на меня, покачал головой, улыбнулся и сказал:

— Вот это да! Защитите меня, ребята.

Меня вывели из комнаты. Они придумали отличный способ вести меня по коридору. Я не мог идти с нужной скоростью. Они или подталкивали меня в спину, или хватали за воротник и тянули назад. Я кое-как добрался до спасительной темноты тесной и мрачной камеры, которой была добрая сотня лет, в ней пахло как в затопленном водой погребе.

В узком коридоре висела голая лампочка. Тени решеток исполосовали камеру и меня. Я лежал в сумраке, изнывая от боли, и пытался восстановить свою гордость, человеческое «я», утраченную уникальность. Я наивно думал, что зверства полиции — миф, легенда газетчиков. Ну да, они могут наподдавать юным панкам, битьем усмирить зарвавшегося типа на углу улицы, оплеухой добиться уважения от носатых, прыщавых воришек с хвостом на голове, и это пойдет им на пользу — но не меня. Не Сьюэлла.

Вероятно, мужская гордость — вещь эфемерная. Но ее редко подвергают испытанию, а вам редко приходится ее предъявлять. Я был потерявшимся ребенком, и большие ребята избили меня в углу школьного двора. Это лишило меня чего-то, но и что-то вернуло мне.

Я оглянулся назад, на последние несколько лет, — слишком много гордости за свою правильность, за свою квалификацию, за работу, за то, что я первосортный, свободный, почтенный и незапятнанный. Но теперь я больше не был уникален. И это была не игра, не шутка. В первый раз я в полной мере осознал, что девушка мертва, и понял, что означает ее смерть. Нельзя оставаться безмятежным перед лицом смерти. Безмятежным, благоразумным и равнодушным.

Тяжелые руки Круслова сделали одну важную вещь: они пробудили во мне чувство ответственности — ответственности, с которой я прежде еще не сталкивался. Теперь я должен был выяснить, кто это сделал. Ее смерть стала моим делом.

Через несколько часов я достиг многого по части взросления, в значительной степени запоздалого. Я лежал на тонком жестком матрасе и пытался исцелить себя, думая о Тони. Но она была далеко, и я ничего о ней не знал. Были другие вещи, которые следовало сделать в первую очередь. Деньги Оланов тяжело давили на Круслова. Через него давление передавалось мне. Мне уже было не до веселья.