Мера удара. Заиндевелые лица в сумерках - Сергей И. Венедов

Войдя первым в дом, Альберт жестом пригласил остальных, и, когда компания оказалась в большой, давно не топленной и пронизанной сыростью гостиной, по-хозяйски стащил с дивана и кресел простыни и указал на приоткрытую дверь в глубине салона.

— Там кухня, газплита и полно консервов, — сообщил он Адаму, стоявшему на пороге, прикрывая входную дверь и внимательно поглядывая на Огонька. Гриша опекал Боева. Когда-то украшением гостиной, видимо, был большой камин, печально сообщавший о том, что его давно не топили и, скорее всего, через него в дом никогда не проникал Дед Мороз, чтобы порадовать деток.

— Да, камин давно не работает, отопление сейчас включу, — продолжал объяснять Альберт, — а там гараж, — он показал на дверь напротив входа в кухню, — в нём всегда заправленная машина, готовая рвануть с места в любую минуту.

Адам одобрительно кивнул и посмотрел на Альберта, потом на Гришу, как будто видел их в первый раз.

— Об этом доме никто не знает, — добавил Альберт, — даже моя драгоценная. Тем более она.

Адам слабо улыбнулся.

В холодной гостиной возникло тягостное напряжение, и каждый испытывал его по-своему. Адам перевеёл взгляд на пианино, формы которого угадывались под простынкой, и снова посмотрел на Альберта, ощутив, что тот ждёт от него каких-то распоряжений, какого-то слова. А поскольку таковых не последовало, он обратился к Грише, показав на Боева:

— Ты сможешь подержать этого у себя?

— Без проблем, я его забираю, — отозвался Гриша и подтолкнул Боева к выходу.

— Бывай, Адам, — сказал он на прощание.

Когда Гриша с Боевым вышли, напряжение в гостиной не спа́ло, но приобрело немного другую окраску, более интимную и более сильную. Поскольку Адам так и застыл посреди гостиной, болтая руками, а бледный Огонёк озирался волчонком, ничего не понимая, заговорил Альберт:

— Ты уверен, что я тебе не нужен, Адам?

Он произнёс это, глядя на Огонька с лёгким оттенком сожаления о том, что его садистские наклонности востребованы не будут.

— Нет, спасибо, Алик. Большое спасибо, — сказал с растяжкой Адам.

Огонёк с испугом смотрел на обоих мужчин, ему как-то сразу тоже захотелось, чтобы Алик ушёл. Он, конечно, не знал, что его ждёт с Адамом, но инстинктивно, «спинным мозгом» чувствовал, что Алик, которого он раньше не встречал, был здесь совсем ни к чему, так как принадлежал совсем к другому миру, чем Адам. Он удивился, когда сообразил, что эти двое в далёком прошлом были близкими друзьями и что третий, ушедший с Боевым, тоже был их другом. Кстати, этот пожилой Сане не понравился больше всего, потому что напоминал его отца.

— Ну если понадоблюсь, звякни, — сказал Альберт.

— Да, конечно, позвоню, — заверил Адам, провожая его до порога.

Глядя им в спину, Огонёк отметил про себя, что, пожалуй, кроме роста, между ними и правда нет ничего общего.

Перед самым уходом Альберт что-то вытащил из кармана пальто, вернулся в салон и бросил на большой антикварный стол, покрытый пылью, а не простынёй, несколько пластиковых пакетиков с белым порошком.

— Думаю, тебе пригодится, — с ухмылкой сказал он, проходя мимо Адама, стоящего в дверях.

* * *

Адам подождал, пока машина Альберта скроется в глубине сада, чтобы снять свой тёмный плащ и повесить его на вешалку в прихожей. Когда он обернулся к Огоньку, то увидел, что тот рухнул на кресло возле камина и сидел развалившись, с закрытыми глазами. Тогда он прошёл на кухню и оттуда спросил, не голоден ли парень. Но Огонёк не ответил. Он открыл глаза и стал медленно валиться на бок, пытаясь удержатся за подлокотник кресла, но не смог, сполз и распластался на полу.

— Тут есть рыбные консервы, будешь? — переспросил Адам, выходя из кухни. Увидев Огонька на полу, он поставил тарелки и консервные банки на тумбочку и бросился его поднимать. Тщедушное тело наркомана было лёгким, и перенести его на диван не стоило труда. А тот и не сопротивлялся, уставился полузакрытыми глазами в потолок — видимо, рассматривая семейство пауков. Свисающая с потолка паутина показалась ему рыболовной сеткой, в которой он всё больше запутывался и ощущал себя выброшенной на берег рыбёшкой на последнем издыхании. Он с трудом перевёл очи с потолка на Адама, склонившегося над ним, отвернулся к стене, чтобы не видеть его пристальный, настороженный и тревожный взгляд, и оттуда пробормотал:

— Не смотрите так на меня! Не смотрите…

Он обхватил себя двумя руками и крепко сжал, пытаясь сдержать подступающую дрожь, зрачки у него расширились, а дыхание стало коротким, сбивчивым. Адам собрался было растопить камин, сложил внутри пирамидку из сыроватых поленьев, но вовремя вспомнил, что камин не действует, иначе получился бы только дым в комнате. К тому же отопление, включённое Альбертом, уже давало о себе знать. Но Огоньку было нужно отнюдь не тепло. И тогда Адам, тяжело вздохнув, взял со стола пластиковые пакетики с белым порошком, бросил один страдальцу и, замерев, с отвращением смотрел, как тот делает себе укол своим шприцем, который он попросил Адама перед использованием обдать кипятком.

О возвращении из «другого мира» наркоман возвестил таким глубоким вдохом, как будто заново родился, а через полчаса уже сидел на диване, повернувшись спиной к Адаму. Ещё через пару минут он так легко вскочил на ноги, что Адам даже опешил и оборвал благодарственный порыв Сани, шагнувшего ему навстречу. Этого он тоже не ждал и удивился, когда услышал тихое, детское, почти невинное:

— Спасибо…

Он не понимал, как можно за это благодарить, и, ей-богу, чувствовал себя чуть ли не наркодилером. А Огонёк улёгся обратно на диван и снова замолк. Адам с минуту колебался, потом подошёл и присел рядом с ним на край дивана.

— Тебя как зовут? — начал он. С чего-то надо было начинать разговор.

— Саша… — еле слышно ответил Огонёк, трогая кончиками пальцев глаза, словно проверяя, на месте ли они.

— Фефа — твой кореш?

— Мой лучший дружбан…

— Твой лучший дружбан… — механически повторил Адам, стараясь не высказывать своё мнение о том, что Огонёк сотворил по отношению к «своему лучшему дружбану» за несколько граммов порошка.

— Между прочим, уже утро завтрашнего дня… — сказал он, понял, что говорит ерунду, и добавил: — И поэтому сейчас ты мне всё спокойно расскажешь… и, если надо, покажешь…

В голосе Адама прозвучала усталость. Утомление от этого бесконечного напряжённого дня и от тревоги всех последних дней. И «способа существования», от которого он уже отвык. Да и существование ли это? А впереди пока ещё