Искатель, 2010 № 09 - Журнал «Искатель»
Взошла дебелая Луна и стало заметно светлее. Четче проступили контуры деревьев, и каменная глыба на вершине холма приняла очертания высеченного из гранита трона с низкой спинкой, без подлокотников и ножек. Поверхность его была шершавой и неровной, вся в выбоинах и сколах с мерцающими в лунном свете кварцевыми вкраплениями.
Меж тем ветер продолжал крепчать. С каждой минутой набирая силу, он прошелся штормовой рябью по еловым кронам, траве и, достигнув почти ураганной мощи, наполнил воздух шумом, скрипом древесных стволов и стонами.
На фоне черной лесной чащи замелькали в воздушных вихрях размытые, слабо фосфоресцирующие силуэты, отдаленно напоминающие (если бы не источаемое ими бледное свечение) человеческие; с истошными криками взмыли в звездное небо и, слившись в гигантский хоровод, закружились, медленно снижаясь, над вершиной. Луна высветила несколько десятков — больше сотни — совершенно обнаженных фигур мужчин и женщин, которые, пронзительно визжа, опускались на холм. Вскоре они, подобно светлякам, усеяли его поверхность и стали стекаться к каменному трону, рассаживаясь вокруг подножья. Они садились прямо на траву, поджав ноги, вплотную друг к другу, при этом каждый клал свою левую руку на плечо соседа слева, а правую — на колени правого.
Ветер стих столь же внезапно, как и начался. Крики умолкли, последние из вновь прибывших заняли места рядом с прочими, и на холм опустилась почти первоначальная тишина.
Окружившие трон мужчины и женщины стали тихонько раскачиваться из стороны в сторону и затянули какую-то похожую на стон протяжную песню без слов: «0-ммм... омм... оммм...»
...Пение становилось все громче... покачивания — ритмичнее...
Вот из толпы сидящих раздались отдельные возгласы, подобные всхлипам, или всхлипы, подобные возгласам; казалось, они не в силах сдерживать охватившее всех напряжение и хотят поторопить наступающее Событие.
— Тебя вызываю, о Нерожденный! — выкрикнул кто-то из среды поющих.
— Тебя, сотворившего Семя и Плод! — подхватил второй.
— Тебя, Кто видит свои стопы! — отозвался третий.
Возгласы следовали один за другим через неравные промежутки времени и создавали на фоне непрекращающегося пения причудливый — то ускользающий, то вновь возникающий — рисунок ритма. Поющие были сильно возбуждены и при этом помогали себе руками.
— Ты, о Владыка и Первенец Смерти!
— Ты, Асар ун-Нефер.
— Ты, Шепсес-анх-Аммат.
Голоса были монотонными и низкими, напоминающими волчий вой.
— Приди же, о Украшенье Миров!
— Приди же, Сердце, обвитое Змием.
— Приди же, обещанный пророками Хема.
Из толпы отделился юноша, совсем еще мальчик и, слегка пошатываясь, шагнул к трону. Его движения были замедленны, взгляд совершенно бессмыслен и пуст. Мальчик явно находился в гипнотическом трансе. Он забрался на седалище, встал на колени, обхватил спинку трона руками, так что лицо его оказалось обращенным к ней же, и, опустив голову, замер. Почти в тот же миг сзади к нему подскочила безобразная карга с растрепанными седыми космами и отвисшими до живота сморщенными грудями, левой рукой ухватила юношу за волосы, оттянула голову назад и, взмахнув каменным ножом, быстро перерезала ему горло. Кровь темным фонтаном по пологой дуге хлынула на камень, и юноша, запрокидываясь на спину, беззвучно упал к подножью трона. Еще один взмах руки — старуха глубоко всадила нож в грудную клетку бедняги и, оставив его в таком положении, вернулась к остальным.
Пение между тем продолжалось:
— Вот Он — Он, Ужас Мрака.
— Вот Он — Он, Глухота Гадюки.
— Вот Он — Он, Визарш-Аствихад-Тамои!
И что-то такое в сгустившейся, наэлектризованной атмосфере сборища говорило, что оно грядет, близится, разбуженное их заунывными призывами от вековечного сна.
В какой-то момент хор поющих слился в едином завывании: «Зазас, Зазса, Насатанада, Зазас!» Всеобщий экстаз охватил призывающих: страстные стоны женщин перемежались с оргазмическими вскриками мужчин, обильно извергавших свое семя на примятую траву и обагренный кровью алтарь. Лесной сумрак ожил и заструился бесформенными массами от корней деревьев, пополз к венчавшему холм камню, образуя на нем некую трудноопределимую пока и оттого еще более пугающую фигуру.
Постепенно скопившаяся на троне тьма сконцентрировалась, приняла человеческие очертания и, сжавшись до почти нормальных размеров, сформировала облик существа с телом мужчины и головою козла. Оно сидело в исполненной апокалипсического величия позе, скрестив на груди руки; могучие мышцы бугрились под смуглой и гладкой, словно полированное дерево, кожей; темно-красный плащ укрывал его, доходя до середины бедер и оставляя открытыми стройные, как у гимнаста, без единого изъяна ноги.
Все в нем дышало спокойной уверенностью и силой... даже не силой, а мощью, присущей более природным стихиям, что способны дробить скалы, крушить деревья и изрыгать громы.
Голова — увенчанная тремя длинными рогами, покрытая ис-синя-черной, блестевшей в лунном свете шерстью козлиная морда — была склонена на грудь, однако существо не спало — его глазницы были широко распахнуты... но на том месте, где должны были бы находиться глаза, зияли две темные дыры, открывающиеся в абсолютную, запредельную пустоту... как два провала в ткани реальности.
По рядам собравшихся прокатился вздох то ли облегчения, то ли ужаса, они пали ниц, распластались по земле и, восклицая «Авад — дон! Авад — дон!», стали сползаться к его ногам.
Существо медленно повело головой, окинуло безжизненным взглядом припавших к траве людей, поднялось во весь рост и издало оглушительный, удивительно глубокий рык. Сбросив с плеч плащ, оно воздело обе руки к небу и устремило взор в непроглядную даль ночи... Его взгляд проникал все дальше... все глубже... все ближе, поглощая расстояние и засасывая время бездонными воронками глаз...
Глава четвертая
ИРАКЛИОН, ОТЕЛЬ «СЕРП КРОНОСА»
На небосводе Солнце посредине,
Прекрасных близнецов покинув кров,
Без шарфа белоснежных облаков,
Обрушивает жар в своей гордыне.
По большому счету аль Рашиду было все равно, куда лететь, лишь бы подальше от здешних мест, до того ему опротивела монастырская кухня с ее постными кушаньями и приправами из дикой смеси коровяка, латука и кайенского перца. Он чувствовал, что у него начинается идиосинкразия на мессы и тошнит от всех этих «Agnus Dei»[4] и «In Те, Domine, speravi»[5]. Но перед отбытием он решил по старой памяти посоветоваться с Вёльвой.
Собственно, в былые времена аль Рашид ни одного серьезного дела не начинал без обращения к ней. Это было