Первый ящик снизу - Паоло Дельмастро

— Откуда вы это узнали? Он сам вам сказал?

— Советую отложить все объяснения до завтра. Срочно предупредите Конти и поезжайте к нему домой. Возможно, вы еще успеете.

Я нажал на кнопку отбоя, чтобы Манкузо больше не тратил драгоценное время, и почувствовал на себе вопросительный взгляд Синтии.

— Четвертое убийство? — еле слышно проговорила она.

— Да.

— Господи, что он натворил! — простонала девушка, сжимая голову руками.

— Он вершит правосудие. В том виде, как он это понимает.

— Какое же это правосудие? Это просто месть.

— Я говорил с Джакомо сегодня вечером и сказал ему то же самое. А еще я пришел к заключению: тем, кто смотрит со стороны, не так-то легко понять, что для него между этими двумя категориями нет никакой разницы.

— Да, но убить всех этих людей…

— Похоже, Маркини этим не ограничился, — сказал я, лихорадочно просматривая файлы, которые копировал с компьютера на флешку.

— Что еще он сделал?

— Судя по всему, Джакомо собрал все необходимые доказательства, чтобы подтвердить виновность каждого, кого он приговорил к смерти.

— Почему тогда он не передал эти данные в полицию?

— Я подозреваю, что тут замешаны многие полицейские и сотрудники прокуратуры. Маркини понял, что в этой среде никому нельзя доверять. Он знал, что, если эти материалы попадут не в те руки, дело попросту спустят на тормозах. Но главное — этим Джакомо пытался усмирить собственного демона. Именно поэтому я уверен, что после этой ночи он исчезнет навсегда. Во мне Маркини увидел надежного человека, которому можно доверить доказательства…

— То есть вы действовали с ним заодно? — перебила меня Синтия.

— Ничего подобного, он сам это организовал. Я все это только недавно понял.

— И вы думаете, что Джакомо собирается покончить с собой? — тихо спросила девушка.

— Боюсь, что так. И я ума не приложу, где его искать.

30 июля. Пятница

Я бы с радостью продолжил разговор с Фоссати, но время поджимало, и мне нужно было спешить. Я вышел успокоенный, убедившись, что Элио, в сущности, остался таким же, каким я его помнил. Но только не внешне: я невольно отметил, что Фоссати выглядел, мягко говоря, не очень, прибавив с нашей последней встречи не меньше десяти килограммов. Его когда-то густые черные волосы теперь были коротко подстрижены и заметно поредели, отчего лоб стал казаться шире, и кое-где уже пробивалась седина. И все же глаза Элио — под густыми бровями и над немного приплюснутым, как у боксера, носом — остались прежними. Или, скорее, взгляд. Когда он смотрел на человека, ему каким-то образом удавалось передать чувство, которое я даже не знаю, как описать. Близости, наверное, или сопереживания — того самого, которое я приметил в Элио еще в те времена, когда он обучал Джорджио и других детей игре в шахматы: Фоссати радовался, как ребенок, когда кому-то из его подопечных удавалось, к примеру, разгадать сложную комбинацию или выиграть партию, применив правило квадрата[59]. Это чувство не раз возникало и тогда, когда Элио с подкупающей откровенностью рассказывал — мне, почти постороннему для него человеку, — о своей учебе в университете и о том, как, участвуя в студенческих волнениях, он был задержан полицией и жестоко избит в одном из кабинетов полицейского управления на улице Фатебенефрателли. Еще я знал, что ему пришлось пережить темные времена из-за шахмат. Короче говоря, Элио Фоссати всегда вызывал у меня симпатию, и я был убежден, что он был одним из тех, кому без колебаний можно доверить ключи от собственной квартиры. Хотя мы и потеряли друг друга из вида, у меня остались о нем необычайно теплые воспоминания. И в этот вечер я вновь увидел тот самый взгляд и почувствовал в Элио ту же внутреннюю цельность. Да, это все еще был он. Или, точнее, он, несмотря ни на что.

А еще для меня стало очевидным, что Фоссати никогда не поймет мотивов моих поступков. Да и разве это возможно? У Элио было обычное чувство справедливости — типичное для человека, которому не довелось испытать на себе такой ужасающей несправедливости, что выпала на мою долю. Это чувство вторглось в мой разум подобно смертоносному цунами, которое обрушивается на побережье и превращает его в груду обломков. Оно поглотило мою совесть и разрушило большую часть моих убеждений. Скорее всего, Фоссати прав — мне не стоит рассуждать о правосудии. Возможно, это лишь звериная ненависть, вырывающаяся наружу в жгучей жажде кровной мести. Ведь в конечном итоге все эти люди для меня не имеют значения. Я выношу им смертный приговор вовсе не с целью заставить расплатиться за свои грехи. Я не забочусь о том, чтобы объяснить им причину их казни, чтобы они успели помолиться своему богу — если, конечно, он у них есть — за мгновение до того, как станет слишком поздно. Меня ни разу не посетила мысль, что эти ничтожества могут как-то искупить свою вину. Нет, они просто должны умереть, потому что мне необходимо видеть, как кровь вытекает из их безжизненных тел. Я обязан лишить их жизни, иначе я не найду покоя. И неважно, что кто-то когда-то сказал, что нельзя убивать. Не имеет значения, прозвучало это от имени государства или какой-то другой высшей власти, божественной или человеческой. Ни одна из этих возвышенных инстанций не способна постичь всю мощь той неукротимой ярости, что должна низвергнуться на виновных. Поэтому передавать это право кому-то другому — лишь потому, что он носит черную мантию и выучил все законы наизусть, — для меня немыслимо. Нет, называйте это как хотите, приводите любые доводы, приписывайте благородство правосудию и низводите месть до уровня реакции троглодитов. Мне все равно! Для меня это вопрос жизни и смерти, и решать его я буду сам!

Погруженный в эти мысли, я покинул центр досуга через запасной выход, чтобы немного усложнить жизнь полицейским, которые поджидали меня у главного входа. Я выключил телефон и сел в машину, зная наверняка, что никто меня не заметил. Кажется, я начинал понимать, что чувствуют призраки. Люди наслышаны о твоем существовании и испытывают страх, но никто не может увидеть тебя или угадать, где ты находишься. Ты волен появиться перед кем и когда угодно — внезапно, без предупреждения, не оставляя человеку шанса избежать этой встречи.

Ведя машину, я прокручивал в голове события последних полутора месяцев — с того самого момента, как