Код 93. Районы - Оливье Норек
Под конец своей болезни его жена уже не вставала с постели, что многое упростило для месье Жака. Он рассказывал ей, а точнее, напропалую врал о жизни, которая шла своим чередом за задернутыми занавесками.
Он никогда не говорил ей, что там горят машины, что район становится все хуже, а дети оскорбляют его, когда он ходит за покупками. Умолчал и о том, что на него напали и отобрали бумажник. Тот самый, в котором он хранил фотографию, запечатлевшую их поцелуй в Вер-Галан на берегу Сены. Собственно, именно поэтому он храбро держал удары… И конечно, он ничего не рассказал ей о человеке, который однажды подошел к нему в вестибюле и с которым он, месье Жак, заключил сделку.
А потом как-то утром она ушла, без страданий, будто уснула; и в квартире стало некому врать.
* * *
Из-за грабежей, хулиганства, общего разложения и бесконтрольной жестокости соседи один за другим уехали из жилого комплекса. Сперва он хотел последовать за ними, но Париж стал недосягаемым, слишком дорогим, и на его взгляд – как будто он снова стал ребенком – чересчур большим. К тому же, несмотря ни на что, здесь он был дома. У него были свои воспоминания, а в какой-то момент только они и остались. Тогда в качестве средства от одиночества он подобрал кота. Крупного черного котяру с белым брюхом, которого последние соседи, перед тем как сбежать, подбросили ему на коврик перед дверью. Он назвал его Месье Кот. И вот уже шесть лет тот, покорно мурлыча, терпит его стариковские откровения.
Жильцы покинули все остальные квартиры, оставив уже обветшавшее здание почти заброшенным – разрисованным до второго этажа, с безымянными почтовыми ящиками, темными коридорами и крайней степенью антисанитарии. Перед тем как снести здание, муниципалитет Мальсени поселил туда иммигрантов. Не слишком заморачиваясь с их девяносто пятью разными национальностями. А месье Жак совсем растерялся. Цвет кожи, обычаи, религии, даже языки. Будь он лет на двадцать моложе, любопытство толкало бы его открывать для себя все эти различия, но в свои годы он довольствовался тем, что иногда, приложив ухо к двери, прислушивался к их ссорам на непонятных языках.
Каждую субботу к трем часам дня он наведывался в общество старожилов Мальсени, где встречался с мадам Розой и другими пенсионерами за партией в бридж и несколькими стаканами портвейна. Они с Розой, оба овдовевшие, флиртовали взглядами. А иногда и кончиками пальцев. Сами себе в этом не признаваясь, а еще потому, что в их возрасте ничего большего себе уже не позволишь.
В конце каждого месяца месье Жак отправлялся в полицейский участок Мальсени, где очаровательная сотрудница брала его под руку, чтобы проводить к банкомату и удостовериться, что он смог без неприятных приключений получить свою пенсию. На ходу они обменивались парой слов о погоде, о жизни или о чем-нибудь еще. Она рассказывала ему про своего сына, который плохо учится в четвертом классе, и про своего мужчину, которому не нравится, что она флик. Была бы она такой же милой, знай она, какой у старика секрет? Что за вещи он прячет в платяном шкафу у себя в спальне, в жестком чемодане, за коробкой с книгами.
Не револьвер с обоймой патронов. А остальное.
10
Стоя в лифте и засунув руки в карманы, Бибз – чернокожий мальчишка, одетый во все черное, – терпеливо ждал. Рядом с ним Дрисс заканчивал сворачивать косяк, блокируя ногой автоматическую дверь, которая каждые четыре секунды пыталась закрыться. Утопая в спущенных джинсах с торчащими наружу трусами и огромной толстовке, к ним наконец присоединился Колен, третий в группе. Со светлыми волосами, специально растрепанными при помощи геля, он походил на пугало, одетое в слишком большие для него шмотки.
– Это на пятнадцатом, – сказал он им.
Прежде чем начать подниматься, кабина лифта задрожала.
– Откуда у тебя такое прозвище, Бибз? – спросил Дрисс.
– Это все мамаша моя. Назвала нас с братьями почти одинаково: Хадиду, Хабибу и Амиду. Не разобрать было, на кого она орет, когда напьется, и мы придумали себе кликухи.
– Да уж, твоя мать голову не ломала, – ухмыльнулось пугало. – Может, она над вами малость прикалывается?
С высоты своих двенадцати лет Бибз смерил его взглядом:
– А те, кого зовут Колен, закрывают пасть. Если еще хоть что-то вякнешь о моей матери, сдохнешь прямо в этом лифте.
Говоря это, Бибз выглядел очень серьезным, поэтому последние этажи они проехали в молчании. Прибыв на пятнадцатый, они тщательно осмотрели все двери по очереди. Внимание привлекла одна из них.
– Жак Ландерн, это здесь.
– Зацените, у него еще и коврик «Добро пожаловать».
* * *
Сидя за столом в гостиной – пластиковая скатерть, радио для фона и чашка растворимого кофе в руке, – месье Жак заканчивал письмо дочери, в котором прибегал к той же лжи, которой раньше пользовался в разговорах с женой. Услышав звонок, кот, расположившийся у него на коленях – лучше всякого пледа, несмотря на давящую духоту, – насторожил уши. Одного звонка ему было мало, чтобы двинуть отсюда своей большой кошачьей задницей, и лишь потому, что старый хозяин встал, кот соизволил переместиться в соседнюю комнату. Звонок раздался снова, будто требуя поторопиться, и хозяин наконец открыл.
Какие-то трое втолкнули его внутрь; один прижал его к стене, другой закрыл ему рот рукой, последний захлопнул дверь. Его почти внесли в гостиную и силой усадили к столу. Против всякого ожидания, командовал самый младший:
– Все в порядке, дедуля. Будь спок.
– Что вы хотите?
Месье Жак предпочел бы лучше контролировать свой голос, который подтверждал, что старик в ужасе, пойман в ловушку, которой стала его собственная квартира.
– Давай мы не будем тут шарить? Ты сам все покажешь.
– Хорошо… хорошо… подождите.
Месье Жак встал, удивляясь, что ноги еще соглашаются его держать. И направился к комоду у входа, где лежал его бумажник. Вынул оттуда тысячу сто евро своей пенсии, положил их на стол. Трое незваных гостей с удивлением переглянулись. А куривший косяк Дрисс решил очнуться:
– Эй, сукин сын, это что, на чай?
Бибз счел, что сделал все возможное и его довольно-таки относительное терпение подошло к концу. Он