Дым над Берлином - Ориана Рамунно

Небе остановился посреди комнаты под хрустальной люстрой и показал на ковер между диваном и камином. Рядом с диваном стоял пустой пьедестал с квадратным основанием, тут же валялась расколотая статуэтка богини Дианы. Орудие преступления, которым ударили по затылку Марлен.

– Бенедикт лежал здесь. – Небе показал ногой на лужу крови, растекшуюся по ковру. – Застрелился подле любимой женщины.

– Странная, однако, любовь…

– Наверное, он был не в себе.

Ногу покалывало сильнее обычного. Что-то на этом месте преступления не укладывалось в привычную картину. Во-первых, разумеется, отсутствие трупов. Почему Небе так поспешно приказал их убрать? С каких пор глава уголовной полиции робеет перед газетчиками, простыми марионетками в руках партии? Гуго уставился на ковер с остатками серого вещества. Шерсть впитала кровь, не дав ей растечься по полу. То есть отпечатков обуви быть не могло. И все же чего-то не хватало. Ладно, пусть ощущение неправильности пока зреет. Если интуиция не подведет, рано или поздно мозг сам выдаст решение.

– Отпечатки с пистолета сняли? – спросил он у Небе.

– Криминалисты делают все, что в их силах, но… Похоже, сын трогал оружие. Мальчик обнаружил тела.

Гуго покосился на пустоту, оставшуюся после трупов, и произнес:

– Если меня вынудят работать в подобных условиях, я сотрудничаю с уголовной полицией в последний раз.

Небе не шевельнулся. Он с лукавой покровительственной улыбочкой смотрел на Гуго. Затем спросил Лукаса, стоящего у зеркала:

– Эдер, что говорят в отделе о Фишере?

– Что герр Фишер – лучший криминолог рейха, герр группенфюрер.

Небе развел руками. Гуго понял, что его обвели вокруг пальца.

– Так что я полностью полагаюсь на твои выдающиеся способности, – продолжил Небе. – До сих пор ты меня не подводил – думаю, и этот раз не станет исключением. Да и случай простой, почти элементарный. Найди любовника, Фишер, и как можно скорее. Когда у нас будет мотив, я со спокойной совестью закрою дело.

Гуго сдался. Не стоило ввязываться в бессмысленную перепалку с этим человеком. Он уважал Небе, но тот, как ни крути, был эсэсовцем.

– Хотя бы с детьми мне дозволят поговорить?

– Ну разумеется. Только не нагнетай, пожалуйста. Бедные дети и так видели то, чего не должен видеть ни один ребенок.

– Ты видел то, чего не должен видеть ни один ребенок. – Эдмунд натянул ему берет чуть ли не на нос, потом вдруг сдернул. – Нет, не будем прятать глаза. Огромные, светлые… Никому и в голову не придет, что у еврея могут быть такие глаза.

– А мы что, не люди? – Йоиль сердито уставился на старика. – У моей тети такие же глаза, как у меня. И у фрау Леви с третьего этажа они были светлыми…

– Ну, если послушать моего кузена, то нет. Дай-ка руку.

Йоиль послушно протянул руку. Эдмунд плотно забинтовал ему предплечье, прикрыв татуировку. Завязав узелок, спросил:

– Ну, как ты поранился?

– Бежал в бомбоубежище и оступился на лестнице.

– Одно точно: ты куда умнее многих евреев, – пошутил Эдмунд. – В общем, держи язык за зубами и пристально ни на кого не смотри, лады? Ты не представляешь, как много может сказать наше тело.

Старик наклонился и поцеловал его в лоб. Йоиль зажмурился. Запах табака напомнил о комнате, где отец обычно курил с университетскими коллегами в Болонье теплыми весенними вечерами.

– Знаешь, как долго я просил Гуго подарить мне внуков?

Эдмунд порылся в шкафчике в прихожей, ища ключи. Достал из ящичка паспорт, который Тристан Фогт сделал для Йоиля, помогая бежать из Аушвица. Йоиль частенько рассматривал фотографию сына Фогта в этом паспорте, всякий раз удивляясь сходству. Как две капли воды. Только того мальчика звали Бастиан и жил он не в Болонье, а в Баварии. Фамилия Фогт рядом с именем была аккуратно стерта, а на ее место вписана фамилия Фишер. То же самое проделали с датой рождения. Все прочее осталось неизменным. Никто бы не заподозрил, что паспорт фальшивый. Потому что это и не фальшивый паспорт.

Эдмунд сунул документы в карман, и они вышли из квартиры. Заперли дверь на ключ, спустились по еще целой лестнице. Правда, на первом этаже образовалась небольшая дыра в стене, куда задувал ветер, но дом пока выдерживал бомбежки.

Выйдя на улицу, Йоиль с непривычки сощурился от яркого солнца.

– Так вот, я сто раз спрашивал, когда Гуго подарит мне внучка, но его вечно занимало что-то другое.

Эдмунд смотрел на утренний город. Ветерок разогнал дым, небо прояснилось.

– Он думал только о работе и не хотел заводить семью, а ведь сын у меня красивый, образованный… В точности как его отец, верно?

Йоиль хихикнул и поддел носком ботинка осколок черепицы, подняв облачко пыли.

– Чему смеешься, нахаленок? К твоему сведению, в молодости я имел успех у дам. Не веришь? Да и сейчас есть одна фрау… Я сам от нее без ума. А Гуго думает лишь о трупах и ни о чем другом. Но с трупами не… Короче, хорошо, что существуют бордели… А при ребенке можно говорить «бордель»?

– Я не знаю, что это такое.

– Оно и к лучшему. Смотри, не повторяй это слово при Гуго, а то я получу на орехи.

Йоиль чуть не лопнул от смеха. Эдмунд был лучшим, что случилось с ним в Берлине. Если Йоиль грустил, Эдмунд тягал у него из-за уха монетки. Еще он последними словами ругал Гитлера и всю его шайку. Дома, ясное дело. Гуго говорил, что осведомители гестапо повсюду, стукачкой может оказаться даже старушка божий одуванчик из дома на углу.

Перепрыгнув через кучу мусора, Йоиль вскарабкался на каменную конскую голову – обломок статуи. Отсюда была видна Шпрее, неутомимо текущая через город. Он вдохнул полной грудью. Уличный воздух пополам с пылью показался ему куда свежее, чем тот, которым он полгода дышал в квартире.

– Какой ты милый, когда смеешься, – довольно заметил Эдмунд.

Он тоже попытался подтянуться и взобраться на статую, но тут же отступился, поморщился и потер спину. Держась за руки, они двинулись вдоль берега, слушая плеск воды о борта пришвартованных лодок. Поднялись по лестнице, перешли мост и вновь зашагали по улице к высокому зданию, разбросавшему вокруг свои красные кирпичи. Наверное, прежде оно было очень красивым.

– Смотри-ка, Святая Мария еще держится! – Эдмунд показал на невредимую церковь.

Йоиль чихнул. Казалось, здесь повсюду лишь пыль и пепел. Впрочем, это было заметно и по выстиранным вещам, которые Эдмунд вносил в дом сухими, но сплошь серыми.

– Ишь, мотаются туда-сюда. – Эдмунд кивнул на военные грузовики, несшиеся мимо них по