Наши темные истории - Эми Голдсмит

Олли смутился, уловив враждебные вайбы.

– Нет… нет, мы с Себом. С сыном Джеймса.

– Давно уже пора от этого поганого озера избавиться, – пробурчал другой старик. – Осушить его и залить цементом.

Это они про озеро Рен? Я с любопытством посмотрела на говорившего. Но пока думала, не спросить ли его, что он имел в виду, барменша прочистила горло.

– Мы, того, через десять минут закрываемся. Это я так, чтобы вы знали, ребята.

Уловив намек, мы покорно вернулись за стол.

– С Себом все хорошо? – спросила Сайра. – Он все еще снаружи. Какой-то он… тихий.

Отхлебнув «Гиннесса», я скривилась от резкого металлического привкуса. Олли махом опрокинул в себя половину стакана и стер с губ пену.

– По-моему, он не в восторге от того, что приехал. Насколько я понял, у него были другие планы, просто предки, наверное, велели приглядеть за Лотти.

«Приглядеть за Лотти? Зачем?»

Я сделала еще глоточек «Гиннесса». С моей стороны глупо было до сих пор рассчитывать на радость Себа – открытую или же тайную, – однако надежда упрямо отказывалась умирать. Мне даже в голову не приходило, что он не захочет меня видеть вовсе и что все эти три месяца он не писал просто из нежелания: с глаз долой – из сердца вон.

– Другие планы?

Олли убрал со лба растрепанную светлую челку.

– Да, дома у него в последнее время все как-то слегка напряженно. Но что бы ни решила королева Шарлотта, мы, плебеи, как обычно, ей подчиняемся…

– Вот только домик – та еще хибара, да? – Мы все немного вздрогнули, когда появился Себ и с громким скрипом выдвинул из-под стола стул. – А в этой чертовой стране ничего, кроме дождей. Будь у меня время и силы смотаться куда-то еще, я бы предпочел Ибицу. Там, говорят, тепло в это время года.

– Брось, Себ, – стала успокаивать его Сайра. – Вот все приедут – и повеселимся. Старая банда снова в сборе. Немного выпивки, немного музыки… Оттянемся, посмеемся. А насчет дома… Он, ну, самое то для Хеллоуина!

Впрочем, и в ее голосе не было слышно уверенности.

Олли вернулся к бару, чтобы вызвать такси, а я, пока остальные допивали, смоталась в туалет.

За дверью оказалось темно. Я нащупала выключатель, и флуоресцентные лампы под потолком ожили с громким жучиным жужжанием. Выложенные плиткой стены отливали темно-зеленым, как в подземке, а дверцы всех кабинок, как нарочно, были закрыты: на глазок не определить, какая свободна. Впрочем, никто не стал бы сидеть в кабинке в темноте.

Я толкнула одну дверцу наугад. Быстренько сделала свои дела, а когда натягивала джинсы, услышала какой-то звук и замерла. Сперва мне показалось, что это чей-то тихий смех, и я встревоженно задрала голову. Представилось, как какой-то незнакомец заглядывает ко мне в кабинку.

Однако потом до меня дошло, что это плач. Тихий такой, нерешительный и приглушенный. Тут же вспомнилась женщина, которую я видела чуть раньше у дороги, тощая и бледная: она содрогалась от всхлипов, спрятав лицо в ладони.

Кто бы это ни был, он все плакал, пока я мыла руки. Может, сюда вошли сразу за мной? Ведь не ревел же здесь никто все это время в темноте? От этой мысли меня передернуло.

– Ау? – решилась позвать я.

Плач тут же стих, но вскоре возобновился, став еще громче и горестнее.

– Эй… ау? – снова позвала я и двинулась вдоль ряда кабинок, толкая дверцы, чтобы определить, из-за которой доносятся звуки. – У вас… у вас что-то случилось?

Раздался очередной судорожный всхлип, отразившийся эхом от стенок уборной, после чего наступила тишина. Молчание казалось неестественным: слишком затянулось, словно бы плакса затаила дыхание. А потом кто-то медленно отодвинул задвижку на дверце. Я сглотнула.

Мне вспомнились слова посетителя бара: «Прошлой ночью лисы жутко разлаялись, а ведь любой дурак знает, что лисы так не голосят».

В уборной стоял сильный, едкий запах. Вроде парфюма пожилой тетки. Словно начали портиться забытые в вазе цветы.

Бросив обыскивать кабинки, я обернулась к зеркалу над раковинами – в нем отражались только мое бледное лицо, плитка и закрытые дверцы. Я посмотрела за спину, желая убедиться, что кабинки точно такие же, какими я вижу их в зеркале. Ну разумеется, они были такие же. Что, вообще, у меня за мысли?! Я быстро перевела взгляд на зеркало.

«Свет мой, зеркальце, скажи, кто милее всех на свете?»

Сама не знаю, из-за чего, но я вдруг испугалась.

Еще в начальной школе у нас была такая игра, проверка на слабо: встаешь перед зеркалом из нержавеющей стали (безопасность – прежде всего!) в туалете для девочек и, глядя прямо в глаза своему отражению, ждешь, пока твои подружки не прошепчут «Кровавая Мэри» тринадцать раз.

«Кровавая Мэри…»

«Кровавая Мэри…»

«Кровавая Мэри…»

И так тринадцать раз. Быстро-быстро. Потом, если все сделать правильно, если искренне верить, она якобы должна появиться в зеркале, взглянуть на тебя воспаленными глазами из-под прямых волос и протянуть к тебе руку, чтобы ты заняла ее место, навечно, в одиночестве по ту сторону стекла, а она вселилась в твое тело. Утратив выдержку, я сглотнула и опустила глаза.

«Что за глупости».

Господи, мне же не десять лет.

Я заставила себя снова поднять взгляд.

Только мое лицо, бледное, как у призрака, и почти прозрачное, едва отличимое по цвету от платиновых волос. Единственное теплое пятнышко – ореховые глаза. Обалдеть. Похоже, мне совсем делать нечего, раз взялась пугать саму себя в пустом туалете.

Я смущенно поправила заплетенные в свободную косу волосы, убрав за уши непослушные прядки.

За спиной у меня в отражении виднелись только кабинки, а не какая-нибудь мертвая королева с дикими глазами. Все хорошо. Никто там не прячется; дверцы открыты, и за ними ничего… Разве что крайняя кабинка, в дальнем, темном углу…

Я моргнула.

Погодите. Вроде бы секунду назад были открыты все дверцы?

Снова послышался плач, вернее тихие, сбивчивые всхлипы. Словно бы плачущий, кто бы он ни был, прислушивался.

Раздался короткий всплеск шума – гомон из бара и мягкая музыка, – когда дверь уборной с грохотом распахнулась и мимо меня, цокая, прошли две ярко накрашенные девицы на высоченных каблуках. Видать, вечер пятницы начался пораньше.

– Ну ты совсем, Ифе?! Возьми себя в руки, мы же тебе говорили: не стоит он того. – Первая девица распахнула дверцу крайней кабинки и сама чуть не упала внутрь, тогда как нытье зазвучало громче, став еще трагичнее.

Вторая девица посмотрела на меня с кривой усмешкой:

– Парень-трепло и бухич – опасное сочетание, усекла?

Облегченно улыбнувшись в ответ, я поспешила на выход.

За