Во чреве кита - Даниель Краус

было доказательством любви? Мама однажды рассказывала Джею и его сестрам, каким буйным был папа, когда они познакомились, как он с нетерпением ждал, когда сможет устроить свою жизнь, устроить свою жизнь, завести детей, стать отцом. Мама не лжет. Но Джею трудно в это поверить.

В последнее время ему приходится бороться со многим. Стыд за то, что он не сделал для своего умирающего отца, чувство вины за то, что он не был рядом — физически — со своей матерью и сестрами. Что-то нарастает внутри него. Он пока не знает, что именно. Но он должен всё исправить. Каким-то жестом, чем-то смелым или доблестным, что покажет всем, как ему жаль, так, как не могут выразить это слова, особенно исходящие от него самого — неискусного и неразговорчивого.

Ева прижимает щеку к каменной могиле отца. Помпон на её вязаной шапке покачивается на ветру.

- Ненавижу, что его там нет, — хмурится она.

Нэн сердито смотрит на Джея, будто исчезновение папы — его вина.

Джей вздыхает, серое на сером, и смотрит на сад из камней. Мама затащила их всех сюда, раздражительная в своей малолитражке, мимо рукописных вывесок с рекламой жареных артишоков и сладких вишен, чтобы почувствовать Рождество как удар. Её любимый праздник — повод побаловать детей и насладиться их радостью, несмотря на то, что папа его ненавидел. Овечьи напевы, загрязнение окружающей среды из-за поездок, отходы от упаковочной бумаги, безбожный капитализм. Только кладбища, говорил папа, — это ещё большее мошенничество.

Но разве не было таких моментов? Джей мельком видит их, скрывающихся в тумане. Папа, согласившийся на шапку Санты в один год, использовавший нитку гирлянды, чтобы смастерить ярко-красную бороду. В другой год он, уставший, лежал на ковре и позволял Джею гонять свою новую игрушечную машинку по широким просторам своего огромного тела.

Теперь сам этот смельчак ушел.

Джей замечает, что земля на новых могилах, в которых похоронены настоящие тела, слегка приподнята. Наверное, по той же причине, по которой иногда разрываются выброшенные на берег киты — из-за расширения гнилостных газов. Он думает о сетях, поднимаемых рыбацкими лодками, наполненных рыбой, как гнойные пустулы, готовые лопнуть. Он думает о старом укусе морского ежа, о своей ноге, воспаленной и увеличившейся вдвое, о том, как сильно ему хотелось проколоть её.

Он думает о маме, которая в его дни рождения рассказывала о его запоздалом рождении, о кесаревом сечении.

Когда всё натягивается до предела: вот тогда-то и нужно наносить удар.

Джей вонзает свой клюв, а сжимающийся желудок встречает его на полпути с десятикратной силой. Клюв пронзает трясину, прокалывая дно желудка с мокрым разрывом, сопровождаемым брызгами и хлюпаньем. Желудок отскакивает, и на одну невероятную секунду Джей становится невесомым, не касаясь ничего.

Затем — громкий удар. Его стальной баллон ударяет по нежному позвоночнику. Регулятор выскакивает изо рта. Он набирает в рот глоток холодной соленой воды и ещё более холодной желеобразной массы, но также и жидкое тепло, густое, как кетчуп.

Кровь кита.

Кровь, которую он, крошечный воин, пролил.

Джей готовится к тому, что его план сработает. К тому, что его вырвет наружу. Вместо этого кит движется идеально ровно. Клубы мышц и волны жира мобилизуются, как ракета, — всё превращается в шестеренки и тросы. Звуки пищеварения и шипения затихают, остаётся лишь рефрен БУМ, - ТРУШ» — и эхо последнего предупреждения Митта.

((((ДЖЕЙ, ПОДУМАЙ, ЧТО МЫ БУДЕМ ДЕЛАТЬ))))

Джей сильно трясется, грудная клетка звенит от перегрузки. Он запихивает регулятор в окровавленный рот, пока его бомбардируют рыбой, кальмарами, мусором. Ниагарский рев наполняет его уши, оглушая, несмотря на приглушение мясом и жиром.

Кит ведёт себя так, как ведут себя киты, когда испугаются. Митт пытался его предупредить.

Кит прячется.

Кит ныряет.

Идиот. Неудачник. Джей всю жизнь только и делал, что падал.

С крыльца — толкает Нэн, шесть швов на подбородке.

С причала в Брейквотер-Коув — лицо папы красное, как у омара, когда он вытаскивает его из воды.

С велосипеда — педали сломаны, мечты о будущем побеге разбиты.

Из списка отличников — оценки в канаве.

Исчез из памяти друзей, он всегда на борту «Слипа.

Исчез с карты, заблудился, нет компаса, кроме папы, папы, папы.

Сошел с ума, как все говорят, за то, что ушёл из дома в пятнадцать лет. Но Джей знает, что это правильный шаг. Он заново построит себя. Найдёт себя. Пусть его найдут другие. Восстановит связи с друзьями. Устроит личную жизнь. Наверстает упущенное в учёбе. Построит будущее, которого хочет. Закалит лёгкие, размягчённые от слишком частых слёз и чрезмерной материнской опеки. Он всем покажет.

Вместо этого Джей Гардинер умрёт так же, как умер Митт Гардинер — обломком в океанской бездне.

Его ударили кулаком в живот, ему некуда деваться, позвоночник хрустит, ударяясь о сталь баллона, конечности запутались, бедренные кости вырывают хрящи из тазовых суставов. Рыбы извиваются у Джея перед лицом, присоски маленьких кальмаров раздуваются вдоль его маски.

Больше всего Джей чувствует пламя горя в сердце. Это то, что, наверное, чувствуют люди в самолете, готовом разбиться, — ярость малыша из-за всего того, что осталось несделанным или незавершенным. В случае Джея — мать, которой пришлось поверить, что смерть её сына тоже была самоубийством, что она подвела его, хотя на самом деле подвёл именно Джей. Сестры, которых он несправедливо выставил злодейками — сначала из-за их завидной лёгкости в общении с Миттом, а потом потому, что они всё это время были правы насчёт его эгоцентризма.

На полузабытые факты пробиваются сквозь туман. Кашалоты проживают

(шестьдесят два процента)

жизни, погружаясь на глубину

(десять тысяч футов)

, тогда как человеческое тело начинает испытывать трудности уже на глубине свыше

(ста тридцати футов)

Гидрокостюм, компенсатор плавучести, баллон, консоль — всё это просто костюмы, шутка. В «Открытом море» я научил Джея, что объём воздуха, который вдыхает дайвер, уменьшается вдвое каждые тридцать три фута. А кашалот спускается со скоростью

(от трёх до четырёх