Тени теней - Игорь Шанин

— Зачем ты говоришь такое? — спрашиваю. — Тебе что, мало… всего этого?

— Больше не нужно ничего смягчать. Это конец. Зря ты его убила, он все делал правильно.

— Я же не специально, это несчастный случай! Как ты можешь это все говорить? Он хотел убить нас! Он убил твоего отца!

— Туда ему и дорога. И всем нам. Я не хочу, чтобы моим телом пользовалась какая-то сущность из ада.

Медленно поднимаюсь на нетвердые ноги. Перед глазами все плывет, качается, и я неровной походкой отхожу от отца, стараясь не смотреть в его сторону.

— Фиалка и учительница английского, — вполголоса говорит Миша. — Кто еще?

— Что?

— Кто еще видел их в отражении? Фиалка была первой, она увидела отражение у Гриневой, когда я проходил мимо. Во время урока, помнишь? Была физра, я искал, где спрятаться, а тут они, и потом эта истерика… А та учительница увидела в зеркале, когда мы с тобой разговаривали, помнишь? Но она не в счет, потому что уже мертва. Очень удачно получилось.

Шум дождя звучит умиротворяюще, но у меня внутри все равно не заживают десятки кровоточащих язв. Неумолкающий бубнеж Сажина доносится как сквозь толстое одеяло. Отдельные слова распадаются на буквы и теряют смысл, я с трудом собираю их в голове заново. Хочется залезть в темный угол, закрыть лицо руками и спрятаться от всего этого. Как будто меня нет и никогда не было, и всей этой истории тоже не случилось.

Тихим голосом прерываю Мишин монолог:

— Не первая.

— Не первая?

— Фиалка не первая. Первой была Ирка, на следующий день после нашего возвращения. Я смотрелась в зеркало в вестибюле, и там пробегал Макс мимо… Ирка потом говорила, что увидела что-то в этот момент. И что у нее были потом какие-то видения.

— Вспомнил, ты как-то говорила. Значит, трое есть. Должен быть еще кто-то.

— Кудряшка. Та репортерша.

— Точно! Ее тоже уже нет в живых.

Смотрю на Сажина непонимающе:

— Это ведь странно. Зачем демоны убили ее, если она одна из зараженных?

— Ее убили другие силы. Помнишь, Прокофий говорил? Она подобралась слишком близко к открытой двери в ад, а там до нее смогли дотянуться злые сущности или какие-нибудь призраки.

Душу обжигает неприятное подозрение:

— А к чему ты вообще завел этот разговор?

В глазах Сажина искреннее невинное недоумение.

— Мы должны знать всех, кого нужно убить, — говорит таким тоном, будто объясняет примеры из учебника по математике за второй класс.

— Мы никого не будем убивать! — вскрикиваю. — Ирка моя лучшая подруга! А Фиалка… Она же вообще ребенок! Ты ребенка убивать собрался?

Сажин закатывает глаза:

— Ты своего отца слушала вообще? Если дать демонам закончить начатое, умрет гораздо больше людей. И дети, и старики. Может быть, и животные тоже. Ты же так переживала из-за той собаки в парке. А тут будет все то же самое, но в тысячи раз больше.

Накидываю капюшон на влажные волосы. Промокла насквозь. Кажется, даже по венам теперь течет не кровь, а стылая дождевая вода.

— Это в тебе говорит глупость или упрямость? — продолжает Миша. — Времени совсем мало, а делать что-то придется. Каким бы жестоким ни казалось тебе то, что нужно совершить, это ни в какое сравнение не идет с тем, что собираются творить демоны.

— Иди ты, Сажин. Видеть тебя не хочу.

Он так и стоит на месте, когда я ухожу, продираясь через мокрую листву поваленных деревьев.

Ночью я не могу уснуть, хоть усталость и сковала мышцы сонной неподвижностью. Внутри все также копошится что-то черное и липкое, разрастается, заполняет тело до самых кончиков пальцев. Скоро я лишусь собственного разума, и тогда это тело будет действовать, подчиняясь кому-то другому. Кто-то другой будет говорить моим ртом и смотреть моими глазами. Кто-то другой будет делать моими руками какие-то невообразимые вещи, а я уже не смогу помешать. Будет ли это смертью? Или я останусь жить, наблюдая за происходящим?

В гостиной мерно тикают старые часы. Сейчас, в ночной тишине, их слышно так отчетливо, будто стоят над самым ухом. Каждый «тик» напоминает, что время уходит. Каждый «так» говорит, что скоро все кончится.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

В сотый раз пытаюсь вытеснить из головы лицо отца. Его неподвижные глаза и приоткрытые окровавленные губы. Сейчас он лежит там, в темноте, на остатках крыльца. Все еще лежит. Дождь заливает ему ноздри и рот, смывает кровь с шеи и груди. Мой папа, о котором я мечтала всю жизнь, сейчас лежит на улице под дождем мертвый.

Потому что я убила его.

Поднимаю руки перед лицом. В темноте они кажутся большими черными пауками, что вот-вот набросятся на меня, чтобы покусать. Какие границы у этой силы? Есть ли они вообще? Сегодня я разрушила целый музей одним махом, но это далеко не предел. Эта мощь не из нашего мира, для него она слишком велика.

Если отбросить эмоции, отказаться от обиды на слова отца о том, что я не должна была рождаться, то придется признать: Сажин прав. Мы теперь ходячая опасность, бомбы замедленного действия, и нас надо обезвредить, пока кто-нибудь не пострадал. Хоть и вляпалась во все это, я должна постараться не тянуть за собой других, дать им шанс убежать и жить дальше, когда меня не станет. Это выглядит несправедливым с моей точки зрения, но совершенно справедливо с точки зрения всех возможных жертв.

Тик-так. Тик-так.

Опускаю руки на одеяло. Беспомощность насела на меня, обездвижила надежней усталости. Так хочется, чтобы кто-нибудь помог. Чтобы появился кто-нибудь сильный, разбирающийся во всем этом, и одним махом все исправил. Исцелил от этого разъедающего ощущения. Чтобы все наконец стало как раньше. Если это случится, буду ценить жизнь как никогда прежде. Каждый момент будет приносить только радость.

Когда за окном начинает светать, сквозь тьму внутри меня тоже пробивается слабый свет. Рано сдаваться. Сколько бы времени ни осталось, я использую его по максимуму. Сажину можно простить, что рад опустить руки и пойти прыгать с моста, а вот я должна бороться. Мне есть ради чего жить. Надо всего лишь найти способ. Найти выход, он обязательно есть. Взрослые любят говорить, что безвыходных ситуаций не бывает. Значит, надо поговорить с кем-то из взрослых и подобрать решение.

Тик-так.

Будильник на телефоне срабатывает, и я