Тени теней - Игорь Шанин

— Что происходит? — спрашиваю, расталкивая всех локтями, чтобы подобраться к входу. — Где Максим Багров?

Никто не отвечает. Бледные лица, вскрики и перешептывания. Краем глаза отмечаю, как кто-то убегает со всех ног, рассыпая из открытого рюкзака учебники и карандаши.

— Это все Сажин, да? — выкрикиваю в истерике. — Сажин, да? Что он опять натворил?

Когда порываюсь к двери, кто-то хватает за локоть. Это Алевтина Яковлевна: очки сползли на самый кончик носа, в трясущейся руке учебник литературы, кружевной воротник блузки заляпан кровью. Она с трудом хрипло выговаривает:

— Туда нельзя! Не ходи!

— Почему?

— Туда нельзя! Бедные дети, кто бы мог подумать…

Вырываюсь из неуверенной хватки и все же ныряю в дверной проем как в темный холодный омут.

Шаги отдаются эхом в тишине, когда ступаю по вестибюлю. Тут как будто стадо слонов пробежало: стены изуродованы разломами и пробоинами, двери кабинетов сорваны с петель, вырванные тетрадные страницы и рюкзаки разбросаны кругом как после урагана. Большое зеркало, когда-то немыслимо давно показавшее отражения демонов Ирке, Кудряшке, Фиалке и учительнице английского, теперь сплошь в паутине трещин и отражает только блики света от мигающих ламп.

— Сажин, это я! — выкрикиваю. — Надо поговорить!

Никто не отвечает. Одежда в раздевалке вся валяется на полу, и я различаю чьи-то ноги, торчащие из-под курток. Ноги не шевелятся. Кто-то без сознания. Хоть бы он просто был без сознания.

Проходя мимо кабинета физики, заглядываю внутрь и мгновенно холодею: парты повалены, стулья раскиданы, изломанные тела учеников без признаков жизни валяются как выброшенные куклы. Руки вывернуты под неестественными углами, безучастные лица пялятся мутными глазами в стены и потолок, яркие футболки с веселыми мультяшными рожицами пропитаны кровью. Пытаюсь пересчитать тела, но сбиваюсь уже после четвертого и выбегаю, едва подавляя тошноту. Собственное сознание кажется разбитым конструктором — тысячи разноцветных деталей, по которым потоптались, раздавили, распинали в разные стороны. Мысли не сходятся воедино, перед глазами все плывет и смазывается. Хочется убежать от всего этого, забыть, вообще перестать существовать.

Из библиотеки раздается еле слышный стон, и я на негнущихся ногах направляюсь туда. Старый библиотекарь Андрей Иванович лежит на стойке животом, руки свисают как плети, седые жиденькие волосы растрепались и похожи на мочалку. Книги разбросаны по полу, смятые страницы пружинят под ногами. Компьютеры разбиты, один из системников искрит, распространяя запах паленого пластика.

Кто-то шевелится в углу, и я спешу туда, не веря глазам:

— Ирка!

Она сидит, прижавшись спиной к опустевшей книжной полке, и прижимает руки к пятну крови на груди. Волосы почти закрывают лицо, я убираю их, опускаясь на колени рядом. Глаза чуть приоткрыты, кожа неестественно бледная.

— Я вызову скорую, — говорю, вытаскивая телефон. — Врачи приедут, помогут.

Ирка слабо качает головой:

— Все умерли, и я тоже умру.

Голос совсем слабый, язык и зубы перепачканы кровью.

— Чушь! — выдыхаю. — Никто не умер, там полно народу перед школой!

— Многие убежали, когда она начала… Но другие даже не успели понять. Так быстро…

Хмурюсь:

— Она?

— Гринева. Она… Как-то махала руками… И все ломалось. Все ломались.

Какая же я дура. Вера прямым текстом сказала, что ненавидит всех. Вера Гринева, получившая силу демона, сказала мне, что ненавидит всех, а я даже не приняла это всерьез. Даже не попыталась что-то сделать. Это ведь все так предсказуемо, это можно было предотвратить. Все из-за моей недальновидности.

Ира отнимает ладонь от груди и сжимает мое запястье. Окровавленные губы шевелятся:

— Он просто спрашивал, что тебе подарить.

— Что?

— Ты так переживала, почему мы шептались за школой. А он просто спрашивал, что тебе подарить на день рождения. Сюрприз хотел сделать… Надо было рассказать, чтоб… Чтоб ты не терзалась. Мы же… мы подруги. А я…

Она закашливается, содрогаясь всем телом, и пятно на груди тут же разрастается. Давясь рыданиями, я ползаю пальцами по экрану мобильника, но набрать номер никак не получается. Ирка тем временем утихает, веки опускаются, рука отпускает мое запястье.

— Нет! — выкрикиваю. — Не закрывай глаза, слышишь! Врачи помогут, только не закрывай глаза!

Телефон выскальзывает из дрожащих рук на пол. Внутри что-то щелкает, дисплей тут же гаснет.

— Черт!

Как сумасшедшая стучу пальцами по экрану, но он больше не отзывается. Теперь это бесполезный кусок черного зеркала.

Легонько хлопаю ладонью по щеке Иры:

— Ну же, не спи! Я приведу кого-нибудь!

Никакого ответа. Пытаюсь нащупать пульс на шее, но тщетно. Новые рыдания сдавливают горло, неподъемное ощущение безнадеги накрывает с головой. Я слишком слабая, чтобы все это вытерпеть.

Сверху, со второго этажа, раздается грохот и звон разбитого стекла. Значит, Гринева еще там.

Утерев слезы рукавом, я с трудом поднимаюсь на ноги. Перед глазами мелькают книжные страницы, дверные проемы, лестничные ступеньки. Странное чувство нереальности пропитывает насквозь: запахи притупляются, эмоции отступают, ощущения блекнут. Я всего лишь мешок костей.

В актовом зале на втором этаже разбитая люстра лежит посередине будто огромная мертвая медуза. Хрустальные подвески разбросаны по полу и сверкают как лед на замерзшей реке. Тяжелые шторы сорваны с окон, ветер задувает сквозь треснувшее стекло. Проходя мимо открытых кабинетов, различаю потеки крови и чьи-то неподвижные руки.

Веру замечаю не сразу, она сидит в углу, подперев подбородок кулаком, и беспокойно осматривается. На ней зеленая кофта и потертые джинсы, волосы заплетены в тугую косу. Вид такой, будто пришла на сеанс кино и не может дождаться начала.

— Зачем? — спрашиваю, подходя ближе.

Она поднимает голову, совсем мне не удивляется.

— Я просто хотела, чтобы меня поняли, — говорит. — Чтобы заметили. Хотела наконец перестать быть жалкой. Они мне всю жизнь отравили своим отношением. Будто я не человек, а тряпка половая.

— И что, полегчало?

Окинув взглядом разрушенный актовый зал, она пожимает плечами:

— Стало только хуже. Чем больше их мочишь, тем больше злобы. Им всем мало сдохнуть, просто… Хочется раздавить, в пыль стереть. А их так много ведь, целая школа. Целый город. Целый мир. Я бы каждому шею свернула. Вообще всем. Вот тогда бы полегчало.

Глаза у нее пугающе ясные и хладнокровные. Лучше бы она была невменяемой и безумной, лучше бы кричала и металась в припадке, так проще понять и смириться. Так есть возможность подобрать оправдание.

Качаю головой:

— Нет, хватит. Я тебе не дам еще кого-то убить.

Не позволяя себе засомневаться, что хорошо, а что плохо, мысленно направляю