Человек-паук - Питер Дэвид

Норман услышал отчаянные звуковые сигналы, сигналы тревоги и отдалённо осознал, что это были датчики состояния тела. Он услышал приглушённые звуки, которые не мог понять, потому что они звучали бы только в том случае, если бы кто-то был мёртв. А к нему это точно не могло относиться, потому что он определённо был жив. Чёрт возьми, нет, он никогда раньше не чувствовал себя таким живым, каждой клеточкой своего тела, каждой порой кожи, широко открытым и восприимчивым ко всему, что только возможно испытать. Он чувствовал себя больше, сильнее, чем раньше, словно его кожа не могла вместить те удивительные ощущения, которые пронзали её насквозь.

Именно в этот момент он услышал звон, который заглушил всё остальное. Это была тревожная кнопка, кнопка аварийного отключения. Стромм нажал на неё. Стромм, трусливое и безвольное ничтожество. Стромм продемонстрировал полное отсутствие дальновидности и убеждённости, нажав на тревожную кнопку, и Озборн почувствовал прилив ярости из-за слабости коллеги.

Из резервуара начал выкачиваться белый газ, когда гигантские вентиляционные отверстия в потолке с рёвом ожили. Озборну хотелось смеяться и плакать одновременно, умоляя газ вернуться к нему, чтобы он дал силу и выносливость, которые, как он был уверен, мог бы получить. Нет, не просто "мог". Должен был получить. Способности, которые по праву должны были принадлежать ему, улетучивались через вентиляционные отверстия в потолке.

Это было больше, чем он мог вынести.

Норман почувствовал, как чьи-то руки нащупывают ремни, и только тогда понял, что крепко зажмурил глаза. Его тело не реагировало на команды разума. Это было похоже на выход из тела, в то же время оставаясь в своём теле.

Озборн решил сообщить доктору Стромму, что он в полном порядке, спасибо, и чтобы тот убрал от него руки. Но это прозвучало как вопль.

Озборн продолжал кричать, сам не понимая, зачем он это делает, но на каком-то примитивном уровне это доставляло ему удовольствие, словно он – пещерный человек, наступившего ногой на тело недавно убитого врага и сообщавшего всем остальным, что он – сила, с которой нужно считаться.

Ремни были сняты с его груди, и Озборн слышал, как отключаются все мониторы экстренной помощи. В своём оцепенении он больше не ассоциировал их с собой. Это был просто шум, к которому он мог присоединиться, если бы захотел. И он это сделал, крича громче, подстраиваясь под них по тону и получая от этого безумное удовольствие. Его сердцебиение участилось, давление, дыхание – всё зашкаливало.

Его глаза резко распахнулись, вспыхнув огнём внутреннего безумия, и он сорвал с груди датчики. Стромм пытался удержать его и продержался ровно столько, сколько потребовалось Озборну, чтобы заметить его. Тогда Норман одним взмахом руки отбросил доктора в сторону.

Сила этого жеста была ужасающей из-за его небрежности, разрушительной из-за ущерба, который он причинил при таких минимальных усилиях. Стромм влетел в стекло кабины и пробил его насквозь. Осколки стекла разлетелись от удара во все стороны. Стромм пролетел через всю лабораторию и врезался в колонну в дальней конце, примерно в двадцати метрах от Нормана. Он осел на пол, под его головой собралась лужица крови.

Озборн наблюдал, как жизнь покидает Стромма, и его это нисколько не волновало. У него были другие поводы для беспокойства.

Его внимание было приковано к боевому костюму и прототипу бронетранспортёра. Эти два устройства стояли там, в темноте, наполненные энергией, и ожидали своего часа. Озборн чувствовал себя точно так же, как источник значительной энергии – если бы только его можно было использовать должным образом. Ему казалось, что его разум разделился на две части. На одном уровне он полностью осознавал, что Стромм мёртв, погиб от его руки, и та часть Нормана Озборна, которая осознавала это, отшатнулась в шоке и ужасе. Но была и другая его часть, которой было не только всё равно, она ещё упивалась этим. Стромм был слабым, а новый Озборн презирал слабость.

Мир был полон овец, и волк бродил среди них и пожирал их. Та часть Нормана, которая не терпела слабости, вырвалась на передний план, вызванная газом, химическими веществами, которыми он высвободил её из своего сознания. Густая зелёная дымка окутала его, и Озборн задрожал, изогнулся, забился в конвульсиях, как будто что-то пыталось вырваться из самых глубин его души. А затем Норман Озборн запрокинул голову и взвыл от боли, смятения и преображения.

Исчезло всякое чувство вины, исчезли все соображения о последствиях, всякий намёк на человека, который испытывал бы хоть малейшие угрызения совести за свои действия. Он начал прыгать, приплясывать и скакать вокруг глайдера и брони, словно истовый верующий, возносящий благодарность тотему тёмного и слюнявого Бога. Он размахивал руками, что-то бормотал и выл, как нечто среднее между бабуином и волком, и последние осознанные мысли покинули его.

В следующее мгновение он почувствовал, как его он поднимается вверх, словно Бог возносит его на небеса. Это было пьянящее ощущение полёта, когда мир проносился под ним. И это было ещё не всё: он чувствовал, что обладает властью, абсолютной властью над жизнью и смертью всех этих жалких смертных, которые распростёрлись под ним, ведя свою жалкую жизнь, спя, смотря фильмы или занимаясь любовью, не подозревая, что новый тёмный Бог и его величайший ученик пришли на землю.

Они узнают его, будут бояться и поклоняться ему, и он возьмёт их судьбы в свои когтистые руки, ибо они, как и Стромм, были просто овцами. Просто овцами. А он был пастухом, и он вёл их, пас, стриг и забивал. Ибо что ещё можно делать с овцами?

Гарри Озборн ненавидел кабинет своего отца.

Отчасти это было связано с тем, что некоторые из его самых ранних воспоминаний были связаны с тем, как его выгнали оттуда, хотя всё, что он хотел, – это провести немного времени со своим отцом. Но тот был так занят, всегда так занят.

Другая часть антипатии Гарри к кабинету была связана с гротескной коллекцией масок его отца. Он понятия не имел, что вызвало у его отца интерес к таким отвратительным вещам, но с каждым годом их становилось всё больше, поскольку Норман приобретал их во время своих деловых поездок. Маски средневековых шутов, маски из Нового Орлеана во время празднования Марди Гра, маски, которые якобы носили колдуны в самом сердце Конго... всё это и многое другое украшало