Золотой жук: рассказы американских классиков [сборник] - Эдгар Аллен По

— Да, — сказал я, поглядев на него несколько минут, — признаюсь, странный жук, совершенно для меня новый, я никогда не видал ничего подобного, кроме разве черепа. На череп же он похож поразительно.

— На череп! — повторил Легран. — А… да… пожалуй, на рисунке он несколько напоминает череп. Два черных верхних пятнышка имеют вид глаз, а длинное нижнее представляет рот, общая форма овальная…

— Может быть, и так, — ответил я, — но, Легран, боюсь, что вы не мастер рисовать. Уж я лучше подожду самого жука, прежде чем судить о его наружности.

— Как хотите, — сказал он, слегка задетый, — но я, кажется, рисую сносно, по крайней мере должен был бы рисовать сносно. Я учился у хороших мастеров и сознаюсь, что не считаю себя совсем бездарным.

— В таком случае, дружище, вы подшутили надо мною, — возразил я, — это очень недурной череп, можно даже сказать, превосходный череп, отвечающий самым точным требованиям остеологии, и если ваш жук похож на него, то это действительно самый странный жук на свете. Он может подать повод к какому-нибудь суеверию. Вы, конечно, назовете его Scarabaeus caput hominis или как-нибудь в этом роде, такие названия часто встречаются в естественной истории. Но где же у него усики?

— Усики! — с непонятной для меня горячностью сказал Легран. — Неужели вы не видите усиков? Я нарисовал их такими же явственными, как и в натуре; надеюсь, этого довольно.

— Ну что ж, — ответил я, — допустим, что вы их нарисовали, но я их не вижу.

И я протянул Леграну бумажку без дальнейших возражений, так как мне не хотелось выводить его из себя. Но меня очень удивлял оборот, который приняла эта история; его раздражение сбивало меня с толку: — на рисунке положительно не было никаких усиков, и в целом он изумительно походил на обычное изображение черепа.

Легран с недовольным видом взял бумагу и хотел скомкать ее и бросить в огонь, но, случайно посмотрев на рисунок, остановился, словно прикованный к нему взглядом. Лицо его побагровело, потом сильно побледнело. В течение нескольких минут он, не двигаясь с места, внимательно рассматривал рисунок. Затем встал, взял со стола свечу и уселся на сундуке на другом конце комнаты. Там он снова углубился в рассматривание бумаги, вертя ее во все стороны. Однако он ничего не сказал, и хотя его поведение очень удивляло меня, я не желал расспросами усилить его раздражение. Наконец Легран достал из кармана бумажник, тщательно уложил в него листок и спрятал в конторку, замкнув ее на ключ. После этого он успокоился, но прежний энтузиазм уже не возвращался к нему. Впрочем, он казался скорее задумчивым, чем угрюмым. Задумчивость эта росла с часу на час, и все мои попытки рассеять ее оставались тщетными. Я хотел было переночевать в хижине, как часто делал это раньше, но при таком настроении хозяина счел более удобным уйти. Он не удерживал меня, но на прощание пожал мне руку еще сердечнее, чем обычно.

Спустя месяц (в течение которого я ничего не слыхал о Легране) ко мне в Чарльстон явился его слуга Юпитер. Я никогда еще не видал добродушного старого негра в таком удрученном состоянии и не на шутку испугался: не случилось ли с моим приятелем какой серьезной беды?

— Ну, Юп, — спросил я, — что нового? Как поживает твой господин?

— Сказать правду, масса, поживает он не так хорошо, как бы следовало.

— Нехорошо? Очень грустно слышать это. На что же он жалуется?

— Ах, вот в том-то и дело! Он никогда ни на что не жалуется, но он очень болен.

— Очень болен? Что же ты сразу не сказал! Он лежит?

— Нет, нет, не лежит! Но ему худо. Меня очень беспокоит бедный масса Билль.

— Что ты мелешь, Юпитер! Понять не могу! Ты сказал, что твой господин болен. А он не говорил тебе, что с ним?

— Вы не сердитесь, масса. Масса Билль уверяет, что с ним ничего… Но зачем же тогда он ходит взад и вперед, согнув плечи, опустив голову и белый, как гусь? И зачем все время пишет и пишет цифры?

— Что он пишет, Юп?!

— Пишет цифры и значки на грифельной доске. Таких смешных значков я еще никогда не видал. Я боюсь, не спускаю с него глаз. Вчера он убежал на заре и пропал на целый день… Припас палку, хотел отдуть его, когда он вернется, но он пришел такой печальный, и мне, дураку, стало жалко…

— Вот как! В самом деле? Нет, зачем же такая жестокость! Ты не бей его, Юпитер, он, пожалуй, не вынесет этого. Но что же вызвало эту болезнь, или, вернее, эту перемену в его поведении? Случилось что-нибудь неприятное после того, как я был у вас?

— Нет, масса, после того не было ничего неприятного, а раньше того было. Боюсь, что это случилось в тот самый день.

— Как? Что ты хочешь сказать?

— Да, масса. Я хочу сказать, что это жук, вот и все.

— Что?

— Жук… Я уверен, что золотой жук укусил масса Билля в голову.

— Да почему же ты так думаешь, Юп?

— У него огромные когти и морда. Я никогда не видал такого проклятого жука: он кусает что ни попадется. Масса-Билль сперва схватил его за ногу, но тотчас же выпустил, — тогда-то жук и укусил его. Мне этот жук и его рот не понравились — я не хотел брать его руками, но я взял клочок бумажки и завернул его в нее да и в рот ему сунул бумажку. Вот как я сделал.

— Так ты думаешь, что жук действительно укусил твоего господина и от этого он заболел?

— Я не думаю, нечего думать, — я знаю. Почему быт ему все видеть во сне золото, ноли золотой жук не укусил его? Я слышал уж о них, об этих золотых жуках!