Золотой жук: рассказы американских классиков [сборник] - Эдгар Аллен По
— Я учу их, сэр, делать так, как это принято у нас в артиллерии.
Тут все варианты этой истории сходятся. Коммодор ответил:
— Я это вижу, и я благодарю вас, сэр. Я никогда не забуду этого дня, сэр, и вы также его не забудете, сэр.
Когда сражение пришло к концу и англичане сдались, коммодор посреди официальной церемонии на шканцах сказал:
— Где же мистер Нолан? Позовите сюда мистера Нолана.
Когда Нолан пришел, он обратился к нему:
— Мистер Нолан, мы все сегодня выражаем вам признательность. Сегодня вы вместе с нами. Ваше имя будет названо в донесении.
И старик снял свою церемониальную шпагу и опоясал ею Нолана. Мне рассказал об этом человек, который там был. Нолан плакал, как ребенок. Он не носил шпаги с того самого проклятого дня в форте Адамсе. После он надевал эту старинную французскую шпагу, награду коммодора, при всех торжественных случаях.
Имя Нолана было названо в донесении. Говорили, что коммодор ходатайствовал о его помиловании и даже обратился по этому поводу с письмом к военному министру. Ничего из этого не вышло. К тому времени дело Нолана, как я уже говорил, стали игнорировать в Вашингтоне, и заключение Нолана продолжалось в силу той простой причины, что его некому было прекратить.
Все это происходило пятьдесят лет назад. Если Нолану было тогда тридцать, значит он умер почти восьмидесяти. Нужно сказать, что когда ему стукнуло сорок лет, на вид ему можно было дать шестьдесят. С той поры он, как мне кажется, ничуть не менялся. Как можно заключить по рассказам, он побывал за эти годы на всех морях, куда ходят корабли, но почти не бывал in суше. Он свел знакомство, шапочное по крайней мере, с большим числом офицеров нашего флота, чем доводится свести любому морскому министру. Он сказал мне раз со своей степенной улыбкой, что, наверно, никто в мире не ведет такой методический образ жизни, как он. «Вы слыхали, наверно, как ваши друзья называют меня Железной маской[13], а ведь Железная маска был занятым человеком». Он сказал, что, по его мнению, читать беспрерывно так же дурно, как отдаваться беспрерывно любому другому занятию, но что он читает пять часов в день. «Затем, — сказал он, — я посвящаю время своим тетрадям, записываю мысли, возникающие у меня в связи с прочитанным, потом я вожусь с альбомами». Его альбомы были очень интересны. У него было их семь или восемь штук, по разным предметам. Я помню, один был отведен истории, другой естественным наукам, был также альбом, называвшийся «Всякая всячина». Основной материал альбома составляли вырезки из газет, но это было не все. Там были засушенные растения, раковины, укрепленные на отдельных листах, резное дерево, и кость, и множество прекрасных рисунков. Он великолепно рисовал. Там были самые забавные рисунки и самые трогательные рисунки, какие мне приходилось когда-либо видеть. Интересно, кому теперь достанутся альбомы Нолана!
Итак, он сказал мне, что чтение и записи составляют его основное занятие и что они отнимают у него ежедневно семь часов. «Каждый человек ищет помимо занятия какого-либо развлечения, — продолжал он; — мое развлечение — мир природы». Этому он отдавал еще два часа. Команда носила ему птиц и морских животных. Но в дальнем плавании ему приходилось ограничивать свои наблюдения сороконожками, тараканами и тому подобной мелкотой. Он был единственным из натуралистов, встречавшихся мне, кто знал в мельчайших деталях повадки москита или домашней мухи.
Таким образом, эти девять занятых часов составляли основное времяпрепровождение Нолана. Остальные часы он беседовал с кем-нибудь или прогуливался по палубе. До самой старости он много ходил. Он придавал большое значение моциону, и я не слыхал, чтобы он когда-либо был болен. Если кто-нибудь другой болел, нельзя было найти более внимательной сиделки; кроме того, он разбирался в медицине много лучше, чем большинство судовых докторов.
Я познакомился с Филиппом Ноланом, когда молоденьким мичманом был впервые назначен на корабль. Это было через шесть или восемь лет после Английской войны. Это было также после подписания договора о работорговле [14], и наша законодательная палата принимала кое-где кое-какие меры борьбы с гнусной перевозкой негров. С такого рода поручением мы отплыли в южную часть Атлантического океана. Увидев на корабле Нолана, я решил, что это должен быть капеллан[15], особого рода капеллан, в форменном платье. Я никого не спрашивал. Я знал, что задавать вопросы — значит показать себя новичком. Я вполне допускал, что «Штатские пуговицы» имеются на каждом корабле. Раз в неделю я встречал его за обедом, и в этот день за столом прекращались всякие разговоры о родине. Я принимал и это как должное. Я не проявил бы, вероятно, удивления, если бы по определенным дням нам запрещалось говорить, скажем, о планете Марс. Я не видел тогда равным образом основания для тысячи вещей, которые выполнялись на корабле как само собой разумеющиеся.
Впервые я узнал о Человеке без родины, когда мы захватили грязную маленькую шхуну, перевозившую живой товар. Офицер, отправленный принять над ней — командование, прислал немедленно лодку с просьбой отправить к нему человека, говорящего по-португальски. Мы все стояли у поручней и страстно жалели, что не знаем португальского и не можем поехать на шхуну. Капитан спросил, кто знает португальский язык. Никто из офицеров не знал, и капитан уже намеревался опросить команду, когда Нолан выступил вперед и сказал, что если капитан ничего не имеет против, он был бы рад быть полезным. Капитан поблагодарил его и приказал спустить другую шлюпку, которую — о, удача! — повел я.
На шхуне нас ожидало зрелище, какое редко приходится наблюдать и которое я не желал бы увидеть еще раз. Непередаваемая мерзкая грязь и сумасшедший хаос. Негров было не очень много. Чтобы дать им понять, что они свободны, Воган приказал сбить с них