Золотой жук: рассказы американских классиков [сборник] - Эдгар Аллен По
Как-то вскоре после моего поступления во флот я был на берегу в компании старших офицеров с нашего корабля и с «Брендиуайна», который мы встретили в Александрии. Нам разрешили совершить прогулку в Каир и к пирамидам. В то время как мы тащились туда (путь приходилось проделывать на ослах), у старших офицеров завязался разговор о Нолане, и кто-то из них рассказал о принятой системе контроля за его чтением и вообще за литературой, попадающей к нему в руки. Нолану не разрешалось сходить ка берег, даже если корабль стоял в порту месяцами, и время для него текло медленно. Поэтому всем разрешалось снабжать его книгами, при том непременном условии, что книги не были изданы в Америке и ни словом о ней не упоминали. Это было не столь трудным условием, ибо в Восточном полушарии тогда интересовались Соединенными штатами не больше, чем сейчас Парагваем. Нолан прочитывал также рано или поздно все иностранные газеты, попадавшие на корабль, но прежде их просматривал кто-либо и удалял при помощи ножниц все упоминания об Америке. Это получалось подчас не очень удачно, в особенности когда на оборотной стороне листа было что-нибудь весьма невинное. Читая речь английского министра или описание одного из наполеоновских сражений, бедный Нолан вдруг видел перед собой дыру, потому что на обороте было вырезано объявление о рейсах нью-йоркского пакетбота или выдержка из обращения президента Соединенных штатов. Я впервые тогда услышал об этой системе контроля, которую потом мне пришлось самому усердно проводить в жизнь. Я хорошо это помню, потому что как раз тогда бедняга Филипс, ехавший с нами, рассказал о происшествии, случившемся с Ноланом в его первое плавание; больше об ртом плавании мне ничего так и не пришлось узнать.
Они огибали мыс Доброй Надежды и задержались, чтобы нанести визит английскому адмиралу. Когда они собрались продолжать свое плавание — а они направлялись в Индийский океан — Филипсу посчастливилось позаимствовать у английского офицера целую библиотеку. Среди этих книг была уготованная самим дьяволом «Песнь последнего менестреля»[11], о которой все они много слыхали, «о которую еще никто не читал. Она, я думаю, тогда только что появилась. Никому, конечно, не приходило в голову, что в книге может быть что-либо неподходящее для Нолана. Итак, однажды после обеда они пригласили Нолана присоединиться к их кружку. Они сидели на палубе, курили и читали вслух по очереди; сейчас это редко можно наблюдать на корабле, но когда я был молод, мы постоянно проводили так свободное время. Когда пришла очередь Нолана, он взял книгу и стал читать. Читал он очень хорошо. Как я уже говорил, поэму никто не знал ранее, знали только, что там говорится про чудеса и про рыцарские подвиги и что все это происходило добрую тысячу лет назад. Бедный Нолан прочитал всю пятую песнь, сделал паузу, отпил из стакана и начал, ничего не подозревая:
Коль жив без сердца человек, Не знавший радости вовек…Сейчас кажется странным, что можно было не знать, что следует за этими строками. Однако было именно так, и бедный Нолан продолжал механически читать:
Вскричать: «О, родина моя!»Тут слушатели почувствовали себя не в своей тарелке. Он же решил, очевидно, «проскочить» и, слегка изменившись в лице, продолжал:
И услыхать ответный зов, Презрев для милых берегов Чужие, дальние моря, Коль жив такой, приметь его…Теперь все были в страшном волнении. Каждый надеялся, что Нолан перевернет страницу и начнет с нового места. Но он уже не владел собой. Он замолк на мгновение, лицо его залилось густой краской, он продолжал:
Знай, менестрель, не для него Музыка песни сладкой той. Пускай он в злате, знаменит, Блаженство от него бежит, Несчастный полон лишь собой…Бедняга задохнулся и не мог читать дальше. Он вскочил с места, швырнул книгу за борт и исчез в своей каюте. «Верьте или нет, — сказал Филипс, — он не показывался оттуда в продолжение двух месяцев. Пришлось сочинить потом целую историю, чтобы объяснить моему англичанину, куда девался его Вальтер Скотт».
Эта история показывает, что напускного молодечества Нолану хватило не надолго. Сперва он, как рассказывают, держался весьма развязно, называл приговор мистификацией и фарсом, утверждал, что очень доволен путешествием, и тому подобное. Однако, когда он вышел из своей каюты после случая с Вальтером Скоттом, это был другой человек. Он никогда больше не участвовал в чтении вслух, разве только если читали Шекспира, или библию, или что-нибудь столь же знакомое. Но не только это. Он никогда больше не общался коротко с другими молодыми людьми. Когда мне пришлось познакомиться с ним, он был робок и замкнут, очень редко заговаривал первым с людьми, и лицо его носило выражение усталости и тревоги.