Золотой жук: рассказы американских классиков [сборник] - Эдгар Аллен По

плантации, где сливками общества считали испанского офицера или француза-торговца из Орлеана. Помнится, он рассказывал мне об англичане-гувернере, жившем у них одну зиму. Он совершенствовал свое образование, каково бы оно ни было, в поездках с коммерческими целями в Вера-Крус. Юношеские годы он провел со старшим братом в Техасе, охотясь на лошадей. Словом, для него имя «Соединенные штаты» едва ли имело глубокое содержание. Но эти Соединенные штаты давали ему хлеб все годы, которые он служил в армии. Этим Соединенным штатам он присягал как христианин на верность. Эти Соединенные штаты даровали ему мундир и шпагу. Увы, мой бедный Нолан, если бы эти Соединенные штаты не облекли тебя высоким доверием, Эйрон Барр уделил бы тебе не больше внимания, чем лодочникам плоскодонки, на которой он спустился по Миссисипи. Я не беру под защиту Нолана, я только хочу объяснить читателю, как могло случиться, что он проклял свою родину и пожелал не слышать больше ее имени.

Ему пришлось услышать ее имя еще один только раз. С 23 сентября 1807 года, дня суда, до 11 мая 1863 года, дня смерти, он не слышал ее имени. В продолжение более чем полувека он был Человеком без родины.

Старый Морган, как я уже сказал, был глубоко потрясен. Он удалился вместе с судом и вернулся через пятнадцать минут. Его лицо было белее мела.

— Заключенный, слушайте приговор суда! — сказал он. — Суд решил, что вы не услышите больше имени Соединенных штатов. Приговор подлежит утверждению президента.

Нолан захохотал. Но никто больше не смеялся. Старый Морган сохранял глубокую важность, и в зале царила мертвая тишина. Дерзость Нолана поблекла. Морган сказал, обращаясь к судебному маршалу:

— Маршал, доставьте заключенного под вооруженной охраной в Орлеан и препоручите его морскому командованию.

Маршал скомандовал, и заключенного увели.

— Маршал, — продолжал Морган, — следите, чтобы в пути заключенный не слышал имени Соединенных штатов. Засвидетельствуйте мое почтение маршал-лейтенанту Митчелу в Орлеане и передайте, чтобы он озаботился, чтобы заключенный не слышал на борту корабля имени Соединенных штатов. Вы получите письменный приказ через дежурного офицера сегодня вечером. Судебное заседание прерывается на неопределенное время.

Я подозреваю, что полковник Морган лично отправился в Вашингтон и доложил о решении суда президенту Джефферсону. Так или иначе, известно, что президент одобрил его, то есть известно, поскольку можно верить людям, утверждавшим, что они видели собственноручную подпись президента. Не успел еще «Наутилус» с заключенным на борту обогнуть материк на пути из Орлеана к атлантическому побережью, «как приговор был утвержден и Филипп Нолан стал Человеком без родины.

План, принятый тогда, был в основном тем самым планом, которым руководствовались и в более позднее время. Возможно, что на него натолкнула необходимость отправить Нолана морским путем из Орлеана. Морской министр — это-был, должно быть, первый Крауниншилд, хотя я твердо в этом не уверен — получил предписание взять Нолана на борт военного корабля, отправляющегося в дальнее плавание, и обеспечить режим, при котором он не смог бы ни видеть родной страны, ни слышать о ней. Военные корабли редко ходили тогда в дальние плавания, флот вообще был в загоне. Как я уже говорил, вся эта история основывается на изустных источниках, и я не смог установить, каков был первый рейс Нолана. Во всяком случае, командир первого корабля, на борту которого он очутился (возможно, что это был Тинджи или Шоу, хотя я склонен думать, что это был кто-нибудь из молодых), выработал процедуру заключения и весь необходимый этикет, связанный с пребыванием Нолана на корабле. В дальнейшем правила не менялись, я думаю, до самой смерти Нолана.

Когда тридцатью годами позже я был первым помощником на «Инперипиде», мне пришлось увидеть подлинную инструкцию морского министерства. Я очень жалею теперь, что не снял с нее копии. Она выглядела примерно так:

«Вашингтон (дата относилась к концу 1807 года).

Сэр, вы примете от лейтенанта Била заключенного Филиппа Нолана, бывшего лейтенанта армии Соединенных штатов. Заключенный Нолан, преданный военному суду, проклял свою родину и заявил, что «не хочет слышать больше о Соединенных штатах».

Суд постановил удовлетворить его желание.

Выполнение приговора суда возложено президентом на морское министерство.

Вы примете заключенного на борт корабля и обеспечите необходимые меры, чтобы он не мог совершить побег.

Вы обеспечите его жилищем, продовольствием и одеждой в той мере, какая соответствовала бы его прежнему званию.

Офицеры корабля могут общаться с заключенным в той мере, в какой сочтут для себя удобным. Обращение с заключенным на корабле не должно иметь в себе ничего унижающего его достоинство, равным образом не следует без надобности напоминать ему, что он находится в заключении. Но ни под каким видом заключенный не должен слышать о родине или получать о ней какие-либо сведения. Вы сделаете специальное внушение всем офицерам вашего корабля в том смысле, что строжайшее соблюдение этого правила является основным условием осуществления приговора.

Решение правительства предусматривает, что заключенный более не увидит родину, от которой он отрекся. Перед концом вашего плавания вы получите приказания, дополняющие настоящую инструкцию в указанном смысле.

Примите мои заверения.

За морского министра,

В. Саутард».

Если бы я сохранил документ целиком, мы обладали бы первым звеном в истории заключения Нолана. От капитана Шоу, если это был действительно Шоу, документ перешел к тому, кто наследовал его инструкцию, и дальше к следующему таким же образом.

Правила обращения с Человеком без родины, которые я наблюдал на нескольких кораблях, были, как я уже сказал, выработаны в самом начале. Ни одна кают-компания не желала видеть Нолана своим постоянным гостем, потому что в его присутствии нельзя было говорить ни о родной стране, ни о возвращении домой, ни о политике, ни о литературе, ни о перспективах войны и мира — словом, налагался запрет почти на все излюбленные в дальнем плавании застольные темы. Однако лишать его совсем общества казалось жестоким. С матросами ему разрешалось беседовать лишь в присутствии офицера. С офицерами он мог общаться невозбранно. Он постепенно становился замкнутым, хотя к некоторым из нас привязался; так, он подружился со мной. По понедельникам капитан приглашал его