Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

— Смотри, сестра, у него глаза, как у дорбоза, а?

Сестра вздрогнула, подняла голову и внимательно посмотрела на сокола. Она посидела немного, сложив на коленях руки и задумчиво глядя на птицу, спохватилась и, улыбнувшись своим мыслям, опять заработала шестопером.

О чем она думала? Я не мог даже понять, были ли ее мысли радостными или грустными. Видел только, что они очень волновали ее.

Вечером я снова был на площади. Представление начинал дорбоз.

Он взял шест и ловко поднялся на канат. Старики благословили его, ударил барабан, раздались протяжные звуки сурна́я, и дорбоз начал свой танец. Канат прогибался, подбрасывая его в воздух, дорбоз ловил его ногами и снова взлетал.

Когда он остановился передохнуть, настала очередь масхарабоза, и тот начал выделывать свои смешные штуки с медведем.

Вдруг в толпе зрителей я увидел сестру. Она не смеялась вместе со всеми и даже не смотрела на масхарабоза. Глаза ее были устремлены туда, где на скрещении шестов сидел дорбоз. Было видно, что никто здесь, кроме него, не интересует ее. Поэтому я даже не стал прятаться от сестры, а продолжал с жадным интересом смотреть представление.

Снова настала очередь молодого дорбоза. Хромой сурнайчи затянул печальную мелодию, и смех на площади стих. Дорбоз отвязал от пояса платок, завязал себе глаза и ступил на канат. Голос сурная тревожно задрожал. Первые шаги дорбоза были неуверенными, казалось, он вот-вот сорвется. Сурнайчи не спускал с юноши глаз. Он, как и все, был охвачен волнением, и песня его сурная становилась все быстрее и взволнованнее. Говорили, что когда-то он тоже был дорбозом, но однажды, когда вот так же шел по канату с завязанными глазами, сорвался и остался калекой на всю жизнь. У него было грустное лицо, я подумал, что он, должно быть, завидует молодому дорбозу, а может быть, просто вспоминает то время, когда сам был молодым...

Дорбоз все убыстрял шаги, барабан умолк, и только трепетная мелодия сурная звенела в напряженной тишине. Вот дорбоз побежал по канату, и площадь замерла.

Я взглянул на сестру — она стояла, ухватившись в волнении обеими руками за ветку дерева, как будто ощущение высоты передалось ей и она боялась потерять равновесие.

Наконец дорбоз вернулся на свое место у пересечения жердей, одним резким движением сорвал повязку, закрывавшую глаза, и внимательно посмотрел вниз. Он улыбнулся.

Тягостная тишина взорвалась криками восторга, все громко захлопали в ладоши. Люди вышли из оцепенения и бурно выражали свое восхищение. Представление окончилось.

Чтобы не столкнуться с сестрой по дороге домой, я благоразумно пробрался в самую гущу толпы и стал ждать, когда она уйдет.

Я видел, как сестра уходила с площади вместе с другими девушками.

Несколько раз она оглянулась назад, на канат, где еще продолжал сидеть дорбоз, и один раз, споткнувшись, чуть было не упала. Кто-то из девушек поддержал ее, она смутилась и, уже больше не оглядываясь, побежала без подруг, одна.

Дома за ужином она сидела с опущенной головой, молчала и даже не сделала мне ни одного замечания. Это было так не похоже на ее поведение, что мать с тревогой спросила:

— Ты не заболела, доченька?

Сестра вздрогнула и молча покачала головой. Мать больше не задавала вопросов, но с тревогой поглядывала на нее, не понимая, что могло так внезапно изменить ее резвую дочку.

Ночи становились все прохладнее. Дед уже давно ночевал в доме. В тот вечер и мать решила перебраться в свою комнату. Во дворе остались только мы с сестрой. Разложив постели, сестра не стала укладываться, а села на одеяло и задумалась. Потом достала свой мешочек с шитьем, вынула лоскут голубого шелка и начала вышивать.

Я вскоре заснул, так что не знаю, когда она легла, но, наверное, поздно, потому что утром лицо у нее было усталое, а под глазами легли тени.

После завтрака я сразу же побежал на площадь. Дорбоз уже упражнялся на канате. Он разучивал новый трюк: с завязанными глазами ступил на канат, держа в руке небольшую лесенку, дойдя до середины, поставил лесенку на канат и стал подниматься по ней. Я бы не смог этого сделать и на земле. Встав на последнюю ступеньку, он выпрямился. Лесенка покачнулась, но он сохранил равновесие, потом наклонился и быстро спустился по другой ее стороне. Легко добежав до площадки, он снял с глаз платок, положил лесенку и сел. Только теперь я заметил, как тяжело он дышал.

В это время чья-то рука опустилась мне на плечо. Я обернулся — это была сестра. От испуга я застыл на месте и даже не попытался вырваться. Но ей было не до меня, она неотрывно смотрела на дорбоза. Передохнув немного, дорбоз встал. На этот раз он пошел по канату, не завязывая глаз. Он слегка помахивал вытянутыми руками и был похож на аиста, собирающегося взлетать. Наверное, он почувствовал на себе пристальный взгляд моей сестры, потому что вдруг повернул голову и посмотрел на нас. И в тот же миг потерял равновесие... Пальцы сестры впились в мое плечо. У меня потемнело в глазах от боли. Но через мгновение дорбоз выпрямился и, улыбаясь, сказал:

— Сглазила меня. Чуть не упал. С такими глазами...

Сестра покраснела и потупилась.

— Пойдем, — сказала она мне, и мы пошли домой.

Она не убрала руки с моего плеча — так мы и дошли до самого дома. Я все ждал, что она, как обычно, начнет меня воспитывать, но сестра, должно быть, думала о чем-то своем и молчала. Во дворе она вдруг сказала:

— Отчаянные головы, эти дорбозы. Но если он будет осторожен, то не упадет. Как ты считаешь, Али?

Я кивнул. Мне было очень приятно, что она заговорила со мной как со взрослым.

Сестра никогда не показывала мне свои вышивки. Стоило мне приблизиться, как она прятала за спину вышивание и угрожающе направляла на меня иголку:

— Убирайся отсюда, а не то...

И вдруг она сама позвала меня:

— Иди сюда, Али. Что же ты боишься? А еще мужчина!

Я неуверенно подошел. Она достала из мешка голубой лоскут, который начала вышивать несколько дней назад:

— Ну как?

С удивлением и восторгом смотрел я на дело ее рук и никак не мог поверить, что сестра такая мастерица.

По голубому небу шел