Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

Мальчик взбежал на мост с разгона, как учила бабушка; он почти добрался до другого берега, когда сильный неожиданный толчок рванул его назад. Он еле удержался на мосту, но удержался — и проволоку из рук не выпустил. Потом, опомнившись, он понял, что случилось: разогнавшиеся санки сорвались с обледенелого настила и раскачивались под мостом вместе с сеном и сумкой.

Он долго, очень долго старался вытащить их. Перекинув проволоку через плечо, он тянул и тянул, не обращая внимания на то, что проволока режет, обжигает ладони. Вдруг он упал — не назад, а вперед. Встал, заглянул вниз. Санки все еще качались под мостом, но уже без сена и без сумки. Он увидел, как сумка вынырнула раз и другой на поверхность бурной воды незамерзающей горной речки, потом исчезла. Сено, крутясь, уплывало, точно мохнатая большая шапка. Мальчик долго провожал его взглядом. Вытащил санки, сел на них и заплакал, громко, не стыдясь: все равно кругом никого не было, никто не видел случившегося с ним несчастья, не видел его слез. Он плакал и думал о том, как ужасно виноват: не довез до дома сено, выпрошенное с таким трудом. От слез стало легче, спокойнее, но на сердце — тупая пустота... Мальчик встал и повез санки обратно через мост, к хозяину.

Родственник сидел на том же месте.

— А-а, пришел уже? — спросил он, зевнул во весь рот и, похлопав по нему рукой, добавил: — Поставь на место, вон туда.

Он повернулся к мальчику спиной, а тот стояли смотрел на большой стог сена на крыше сарая.

— Вы не дадите еще... немного? — запинаясь попросил он, сам не веря тому, что посмел выговорить эти слова.

— Еще-о? — Хозяин сена широко раскрыл глаза. — Что я вам, колхоз? У меня своей скотины хватает, а вы захудалую коровенку прокормить не можете, ходите по чужим дворам.

Мальчик ушел. Обида душила его. Пускай, ладно, не надо нам твоего сена, все равно сгниет. Скоро весна, никому твое сено не нужно будет, пускай, пускай...

Дома бабушка только успела спросить, что с ним, почему он плакал, как он уже, рыдая и снова захлебываясь слезами, рассказывал ей, как все случилось.

— Не плачь, перестань, — говорила она, прижимая его к себе. — Слава богу, сам жив остался, уцелел, не свалился с этого проклятого моста. Не плачь, хороший мой.

Только теперь он осознал, что и вправду мог упасть туда, в реку, вместе с санями, мог разбиться, утонуть. Умереть. Впервые в его короткой жизни пришла ему в голову мысль о смерти в ее обнаженной, беспощадной ясности.

В комнате было холодно. Печка уже прогорела, а за окном снова кружились большие белые хлопья. Может, это все-таки самый последний снег? В сарае жалобно замычала Алабаш, и мальчик с новой остротой ощутил свою вину перед голодной коровой. Пусть Алабаш простит его, она ведь умная. Бабушка так и говорит: «Умная у нас Алабаш...»

Дни шли за днями, и мальчику казалось, что все в нем переменилось после того случая на мосту. Он больше не просил бабушку рассказывать сказки и смутно чувствовал, что перемены в нем продолжаются и уходит от него нечто, чему он сам не может найти названия и чего невыразимо жаль.

Он знал уже многое, чего не знала его бабушка. Что земля круглая, как глобус в школе. Что на земле великое множество стран, городов и людей — хороших и плохих. Но теперь, только теперь он по-настоящему узнал еще одно: все живые существа приходят на землю лишь на время, а потом уходят навсегда. Вторая жизнь не дана никому, а смерть, о которой он прежде не задумывался, неизбежна.

Он по второму разу перечитывал книги из их маленькой деревенской библиотеки — и перечитывал по-новому, словно впервые. Иногда ему становилось горько оттого, что он уже не может разделить веру бабушки в существование людей после смерти где-то еще, в другом мире. Под землей, что ли? Если бы так, он встретился бы с отцом, которого не застал на земле.

Но у него так много было впереди.

Его еще ждали уроки по астрономии, удивительные, необычайные, интересные. Его ждали путешествия — не по глобусу на уроках географии, а по настоящему, огромному земному шару, ждали пути и дороги его судьбы.

Все было впереди...

Ночью Алабаш скинула теленка. Бабушка услышала громкое, полное боли мычание коровы и бегом поспешила в сарай. И корова и теленок погибли. Мальчик снова плакал, когда увидел мертвого теленка, у которого еще не было кожи, только красное мясо. Он плакал от жалости и от страха, оттого, что так близко увидел смерть двух существ. Бабушка тоже плакала, но потихоньку, незаметно утирая слезы концом головного платка.

А холодные, унылые дни все тянулись, тянулись, тянулись. Мальчику больше не снилась весна, он словно перестал ее ждать. Снился ему мост, черная вода под ним, снилось, как он тонет в реке. «К долголетию такие сны, — объясняла бабушка. — Воду видеть во сне — к долгой жизни». Снилась ему Алабаш, она мычала и человеческими словами просила сена... и теленок, жалкий недоразвившийся теленок.

...Но весна все-таки пришла в конце концов. Однажды, когда мальчик возвращался из школы, солнце, вынырнув из-за облаков, ударило ему в глаза. Он опустил голову и увидел на земле первые травинки, коротенькие и слабые. Он остановился. «Где же ты была раньше? — спросил он весну, как спросил бы человека, в чем-то провинившегося, поступившего не так, как следует поступать настоящим людям. — Где ты была? Разве не знала, как мы ждем тебя? Хоть бы на десять дней раньше пришла ты, тогда не погибла бы наша Алабаш и ее теленок».

Он еще не сознавал, что трудная зима позади, он осознавал только утраты, невозвратимые и невосполнимые: нет и никогда не будет Алабаш, и теленку ее не родиться во второй раз. Никому не дана вторая жизнь.

Но весна все-таки наступила.