Золотая дорога - Люси Мод Монтгомери

Вся наша компания послушно встала и направилась в гостиную. Двоюродная бабушка Элиза грела ноги (облаченные, как мы приметили, в весьма модные и элегантные башмачки) у камина, и вид у нее был вполне расслабленный. Сесили, решительно намеренная исполнить свой долг даже перед лицом таких устрашающих обстоятельств, как глухота двоюродной бабушки, приволокла из угла объемистый альбом в бархатной обложке и приступила к демонстрации семейных фотографий, сопровождая ее объяснениями, кто именно на них запечатлен. Храбрая Сесили из кожи вон лезла, но орать, подобно Фелисити, ей оказалось не под силу, и, как она призналась мне позже, в половине случаев тетя Элиза, кажется, не расслышала ни единого слова и никак не могла взять в толк, кто эти люди, хотя, как и все глухие, виду не подавала. Двоюродная бабушка Элиза была определенно не из говорливых; она разглядывала фотографии молча, лишь время от времени улыбаясь. Эта улыбка меня беспокоила: слишком уж она была не тети-элизовская и слишком уж хорошо подходила к хитринке во взгляде. А еще я немного обижался на гостью – отчего бы той не проявить чуть больше благодарности Сесили за ее почтительные попытки развлечь старую родственницу?

Все остальные жутко маялись от скуки. Рассказчица с довольно надутым видом устроилась в углу, злясь на Фелисити за то, что ее не допустили до гренок, и, вероятно, досадуя, что не может очаровать двоюродную бабушку Элизу своим золотым голосом и повествовательным даром. Мы с Феликсом переглядывались, страстно желая оказаться на холме и победоносно нестись вниз по его сверкающему хрустящему склону.

Но тут нам перепала кое-какая забава. Дэн, сидевший позади двоюродной бабушки Элизы, а следовательно, вне поля ее зрения, принялся комментировать рассказы Сесили о той или иной фотографии. Тщетно Сесили умоляла брата прекратить. Слишком хороша была шутка, чтобы от нее отказываться. В результате добрых полчаса диалог тек по описанному чуть ниже руслу, а Питер, Феликс, я и даже Рассказчица со страшными муками сдерживали приступы хохота: пусть двоюродная бабушка Элиза ничего не слышала, но видеть-то она могла.

Сесили, во весь голос:

– Это мистер Джозеф Эллиотт из Маркдейла, троюродный брат матушки.

Дэн:

– Хвастать нечем, сестричка. Это тот самый парень, которого спросили как-то про одного человека, мол, сказал ли он это искренне. А старина Джо ответил: нет, он сказал это в моем погребе.

Сесили:

– Это человек не из нашей семьи. Маленький Ксавье Готье, который работал вместе с дядей Роджером.

Дэн:

– Как-то раз дядя Роджер отправил его починить ворота, а потом отчитал, потому что тот все сделал криво. Ксавье разозлился до трясучки и сказал: «Откуда мне уметь чинить эти ворота? Я никогда не учил геометрий!»

Сесили, бросая на Дэна панический взгляд:

– Это двоюродный дедушка Роберт Кинг.

Дэн:

– Женился четырежды. Как думаете, дорогая тетя-бабушка, не слишком ли часто?

Сесили:

– Дэн! Это племянник мистера Амроуза Марра. Он живет на западе и служит школьным учителем.

Дэн:

– Ага, и дядя Роджер говорит, что он балбес, каких мало.

Сесили:

– Это мисс Джулия Стэнли, она преподавала в Карлайле несколько лет назад.

Дэн:

– Когда она подала в отставку, попечители собрались обсудить, не попросить ли ее остаться и не повысить ли ей жалованье. Тогда еще был жив старый Хайлендер Сэнди; он встал и сказал: «Ежли ей иттить, пущай идёть. Может, ей взамуж».

Сесили, с видом мученицы:

– Это мистер Лейтон, который ходил по домам и продавал Библии, сборники гимнов и проповеди Талмейджа[11].

Дэн:

– Он был такой тощий, что дядя Роджер говорил, будто все время принимал его за прореху в атмосфере. Однажды он остался тут ночевать и пошел на молитвенное собрание, а мистер Марвуд попросил его руководить молитвой. Почти три недели у нас шли дожди, и это в самый сенокос; все боялись, что сено сгниет. Старина Лейтон встал и начал молиться, чтобы Господь послал благую влагу на растущие поля, и я слышал, как дядя Роджер прошептал кому-то сзади меня: «Если его сейчас не придушить, не видать нам сена этим летом».

Сесили, теряя самообладание:

– Дэн, как тебе не стыдно рассказывать такие непристойные байки. Это миссис Александер Скотт из Маркдейла. Она очень долго болела.

Дэн:

– Дядя Роджер говорит, что она все еще жива только потому, что боится, как бы ее муж не женился снова.

Сесили:

– Это старый мистер Джеймс Макферсон, который жил за кладбищем.

Дэн:

– Тот самый, который как-то сказал нашей матери, что всегда сам добывает йод из крепкого чая и пищевой соды.

Сесили:

– Это кузен Эбенезер Макферсон с Маркдейл-роуд.

Дэн:

– Мужчина великой трезвости! Ни разу за всю жизнь не пробовал рома. Но потом, в сорок пять лет, подхватил корь и вел себя как сумасшедший лунатик. Доктор велел дать ему дозу бренди. Он ее, значит, глотает, поднимает взгляд, пыжится, как сова, и говорит: «Давайте мне это почастее и поболе».

Сесили с мольбой:

– Дэн, прошу тебя, прекрати. Я так нервничаю из-за тебя, что путаюсь. Это мистер Лэмюэл Гудридж. Он священник.

Дэн:

– Видели бы вы его рот. Дядя Роджер говорит, из него вывалились все крепления и теперь там все висит и болтается – такая вот красота.

И Дэн, чей рот был тоже далек от совершенства, изобразил лицо преподобного Лэмюэла, окончательно доконав Питера, Феликса и меня. Наши дикие пароксизмы смеха прорвались даже сквозь глухоту двоюродной бабушки Элизы, и она бросила на нас обескураженный взгляд. Не знаю, что бы мы делали, если бы в этот самый момент в дверях не появилась заметно смятенная Фелисити и не воскликнула:

– Сесили, можно тебя на минутку?

Сесили, обрадованная хотя бы временным избавлением от мук, немедленно выбежала в кухню, и мы слышали, как она спрашивает, что стряслось.

– Стряслось?! – трагически воскликнула Фелисити. – Да уж стряслось! Кто-то из вас оставил тарелку с патокой на столе в кладовке, и туда залез Падди; что, ты думаешь, он натворил? Отправился в гостевую комнату и прошелся по всем вещам тети Элизы, разложенным на кровати! Теперь там полно его следов. И что, скажи на милость, нам делать? Она будет в ярости.

Я встревоженно посмотрел на двоюродную бабушку Элизу, но она внимательно рассматривала двойняшек сестры тети Джанет – обыкновенную и в высшей степени скучную парочку. Однако двоюродная бабушка Элиза, очевидно, находила детишек весьма занятными, ибо, глядя на них, широко улыбалась.

– Давай возьмем чистой воды и хлопковую тряпочку, – донесся из кухни звонкий голос Сесили, – посмотрим, может, получится отмыть. Пальто и шляпка из сукна, а патока все же не жирная.

– Ну давай попробуем, вот только жалко, что Рассказчица не