В зелёной дубраве [сборник 2004, худ. Романов В В] - Станислав Тимофеевич Романовский

— Надя, он как рыбка со спины!

Она поколебалась и рассудила по-своему:

— Он на игрушечный автомобиль похож. — И спросила: — Чего он все дрожит? Может, простудился? Аспирином его напоить?

— Не надо его поить аспирином, — ответил я. — А дрожит он на всякий случай, чтобы быть всегда начеку и со всех ног убежать от опасности.

Мало-помалу Димка осмелел и стал прогуливаться по комнате. Однажды при мне Надя вынесла его на крыльцо. День был солнечный, свежевыструганное крыльцо светилось, поляна с краями была полна жаркого струящегося воздуха, и Димка, потрясенный обилием тепла и света, прядал огромными ушами и жмурился, вспоминал и постигал этот яркий полузабытый мир.

— Живи, Димка! — говорил я.

А он не боялся меня, сбоку смотрел на меня выпуклым глазом и по голосу моему догадывался, что я желаю ему добра.

Я ушел на рыбалку с ночевьем, вернулся к вечеру другого дня и застал Надю в слезах. Я и спросить не успел, что стряслось, как она еле выговорила:

— Димку Джек съел.

— Не может быть!

Она отвернулась, показала рукой на край крыльца. Там лежал серый окровавленный лоскуток с белым пятном посередке — заячье ухо. Надя всхлипнула:

— Больше ничего не осталось.

— Это не Димкино ухо…

— А белое пятно посередке?

Я не знал, как утешить девочку, и спросил:

— Джек где?

— В лес убежал.

— И носа не кажет?

Девочка кулаком погрозила лесу:

— Я его домой ночевать не пущу!

Я дотронулся до плеча Нади и бодрым голосом сказал:

— Он не Димку съел.

Не переставая плакать, она спросила:

— А кого же?

— Другого зайчонка.

Потом я прибавил:

— Может, он у Димки ухо оторвал и живет теперь Димка с одним ухом. А чего? Так бывает.

Надя перестала плакать, надулась и ушла. Ушла она, как я понимаю, по одной причине — догадалась, что я выдумываю, и обиделась на меня.

Не сумел я утешить девочку.

В этот день я видел Джека издалека. Он показался на краю поляны, замахал хвостом, побрел ко мне, но приблизиться не решился. Видимо, было в моих глазах неумолимое осуждение — не подступись. Джек не стал подлизываться ко мне, ссутулился и ушел в лес.

«Что теперь сделаешь? — сказал он всем своим видом. — Теперь ничего сделать нельзя».

Так до конца моего отпуска мы с Джеком ни разу не поговорили по душам.

Много дней спустя на просеке у поляны я увидел зайца — серого, гладкого, с влажными блестящими глазами. Он стоял на задних лапах, передними придерживал ветвь молодого орешника и мягким ртом обирал с нее листья.

Меня он не видел, я тихонько отступил на поляну. Прибежал в дом рыбака и охотника и, задохнувшись, позвал девочку:

— Надя! Наденька!..

Она перепугалась:

— Что стряслось?

— Надя, там Димка. Живой!

— Живой?!

— Живой.

— Неправда.

Стараясь ступать тише тихого по мелкой траве, мы с Надей неслышно подобрались к просеке и остановились.

Заяц еще кормился у орешины, потрескивая ветвью, и не замечал нас. Вот он выпустил ветку, умылся передними лапами, как котенок, огляделся и увидел нас.

Мы не шевелились, а дикие животные — это по своему опыту я знаю хорошо — не боятся неподвижных предметов, одушевленных или неодушевленных. Заяц рассматривал нас одним глазом, потом, повернувшись, другим, и во взгляде его были и настороженность, и любопытство, и подстрекательство: пошевельнитесь, мол, знаю же, что вы живые.

И всем своим обликом он очень походил на Димку, только большого и без белого пятна на ухе.

Кто кого переждет — он нас или мы его?

Надя устала стоять и переступила с ноги на ногу. Заяц метнулся в орешины, и его не стало.

Был ли он?

— Быстрый како-о-ой! — протянула Надя и насупилась. — Не Димка это был.

Я молчал.

Девочка прибавила с некоторым вызовом:

— Большой он для Димки!

Я снова промолчал, и девочка неуверенно сказала:

— Димка не успел бы так вырасти.

И опять я не проронил ни слова.

Тепло

Отец пришел с мороза, выпустил облако пара, захлопнул дверь и еле выговорил:

— Вот вам и Новый год!

— Мороз? — сочувственно спросила мать.

— Калит. Дышать нечем.

На печи, где лежали дети — Олег десяти и Игорь семи лет, — было жарко. Но от отцовских слов они озябли, от того, как он раздевается и не может раздеться, как протягивает к огню в красное зевло печи негнущиеся пальцы и повторяет:

— Вот вам и Новый год!

Отец увидел детей на печи и спросил:

— Соскучились?

Они бровями зашевелили: соскучились, мол, да еще как.

— Учиться эти дни не придется, — говорил отец. — Я только что из Слудки, на тракторе приехал. На школе белый флаг висит: никакой учебы. — И еще сказал отец: — В школе детям профсоюзные подарки давали…

— Что не привез? — загорелись ребята.

— Школа была закрыта. А учительницу разыскивать мне некогда было, трактор остывал, — ответил отец.

А мать прибавила:

— Потеплеет — все подарки ваши будут.

В эту ночь дети долго шептались на печи. Какие подарки им приготовила школа? Конфеты, печенье или игрушки? Самосвал, пулемет или автомат? Бывают же такие автоматы: нажмешь на спуск, слышится трескоток, а в стволе, будто вспышка от выстрела, загорается лампочка.

— Стрелять-то мне больно охота, — говорил Игорь. — Терпения нет.

Олегу тоже хотелось стрелять, но он крепился и поучал:

— За мир надо бороться.

— Как это? — спрашивал Игорь.

— Вы будете спать или нет? — прикрикнула мать из темноты. — Шу-шу-шу… Шу-шу-шу… Шу-шу-шу… Сколько можно?

К утру мороз будто бы ослаб. Синели окна в толстых шубах инея, от печки по избе ходили теплые токи. В полном сборе семья рано позавтракала. Дети дождались, когда родители уйдут на работу — отец в мастерские, а мать на ферму, оделись потеплее и пошли в Слудку за профсоюзными подарками.

До Слудки все пять километров, но если срезать путь по лесной тропочке, то неполные три, и дети надеялись вернуться домой к обеду.

С большака они свернули на тонкую тропочку. В лесу, что постанывал от мороза, она стала еще тоньше, а потом пропала, будто устала и раздумала идти дальше. Ребят это не напугало. Проваливаясь в снегу, они спешили туда, где между соснами блеклой радужиной брезжило солнце. Там и была Слудка.

Небо опускалось, и ни снежинки не выпорхнуло из него, белого, теперь без единого проблеска солнца.

Земля круто пошла