Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

____

Я изменяюсь с каждым новым произведением. Три последние изменили меня чрезвычайно.

____

Утром сквозь сон: декабристов было не пять, а шесть. Шесть их повесили. Шестой – о нём никто не знает – его зовут Ардынский – что-ли. И утром в голове торчали отрывки моих собственных произведений.

2 августа

31-го был на даче у Елены и Виктора. Я и Сапгир. Пили. Ели. Напились. Природа. Поездка к Олеву. Там. Наше поведение. Выпивание в беседке. Пьяный я. Пьяный Генрих. Я читал свою идиллию «3олотой век». Она в белых джинсах. Я – пытавшийся /почему?/ расстегнуть ей молнию на брюках. Теннисный стол. То да се. Моё поведение. Затем назад к ним поездка. У них. Я. Генрих говорящий что-то заносчивое по отношению к ним. Потом мы – я и Генрих – в их машине, затем в такси – домой. Она-что-то грустная, что-то какая-то слабая в темноте и остающаяся /это в момент, когда Виктор выводил автомобиль и мы остались ненадолго вместе/. Приглашение меня в среду к ним, но я вроде отверг – сказал что я так часто мол не хочу или же что-то… ну вообщем всё в пьянственном тумане. Вчера /1-го/ у меня некий Ян Сатуновский лет 60-ти, в сеточке стихи – перепечатать оставить не захотел. Потом Генрих и Кира – чтение поэмы. Вечером – Бачурин – плёнка для Тбилиси и запись поэмы и стихи. Вот так. Дима и Федя. Пили за меня. Ещё: письмо от жены где желает приехать, просит и молит. Жену жаль, пишет о… самоубийственных всяких кусков много, речей. Ну пусть приедет – поживёт у Марины пусть. Испугается опять и сбежит в Харьков.

Подхожу всё к телефону. Жду услышать голос Лены. А голоса нет. Вчера весь день ждал. Сегодня жду. В сердце какое-то угнетение от людей, а она как хороша мне. И ничего я не хочу, ничего… Мама, папа, Лена…

9 августа

В среду /6-го числа/ был у Лены на даче. Их «мерседес». Генрих, Кира и я. Наверху /старая мебель, старые стулья, запах дерева нагретого солнцем/. Пили. Игры с нею – друг в друга бросали ягоды рябины. Она смеялась и я был весел, задирал ей платье в поисках ягод. Как дети. 7-го числа с утра – моя /жены/ племянница из Киева – и началось… Я стал звонить и звать людей – Генрих, Андрей, Бах, потом Надя, потом Дима, потом какая-то девушка и ещё некий парень. Пили сухое вино из «Армении» – пили из рога по кругу. Думаю, что выпили бутылок 35 или больше! Под конец я стал грустный, ибо провожал их всех. Грустный и злой. Потом занял у Феди 25 рублей и пошёл в Елисеевский под самое закрытие[48] купил бутылку какого-то сладкого вина. Вот от неё я уже опьянел окончательно. Саша мыл посуду и косился на меня. Со мной сидела Федя. Я вышел с ней пьяный, потом зачем-то взял её на руки, и мы упали, я разбил очки. Поранил лицо осколками. И поехал с ней в Немчиновку на какой-то машине /она говорит – страшно ругаясь/. Спать хотел только с ней – спьяну конечно – она же отвела меня в флигель и ушла – я заснул. Утром позвонил Генрих – приехал с вином и сосисками – мы все пошли в лес и провели там целый день. Я проспал пьяный на поляне и грезил о Лене. Потом отошёл. Без очков. Сидели с Генрихом у меня и пили Напареули, говорили о поэзии[49].

Утром сегодня /9-го/ заставил себя пойти и получить деньги на почте и отправил их там же Анне. А в 12 пришла без звонка Лена я был и рад и не рад. Она меня попросила напечатать книжку которую она делает. Я сел печатать и пришёл Дима /пришлось позвать его, чтоб принёс бумаги/ она купила вина. Мы сидели и потом поели того, что мы покупали с Сашей, а варил он. Дима и Лена говорили о какой-то чепухе, а я печатал. А в пятом часу я кончил печатать и она ушла. /Она сказала – вы уехали, и мне стало так грустно/. Я был болен, весь мокрый, горячий. Она два раза подошла сзади, обняла меня за шею. А когда уходила, поцеловала в дверях. Каким нужно быть сильным, чтобы не говорить приятелю Диме, что я чувствую что скоро умру. Все поэты говорят так. Все ли.

Но ведь так я и чувствую. Нет, не то, я чувствую другое – как из меня уходит человек и остаётся только поэт, только поэт, и это ужасно. Я не могу уже просто быть человеком-юношей, мужчиной – не могу просто любить девушку – я не могу быть естественным – это страшно. Я знаю такие слова и их сочетания – такие знаю – как никто! А что ж, что ж! О как мне горько, как мне горько!

Сейчас я иду записываться на магнитофон. Стихи поедут в Париж[50]. А мне так тошно. Я жалуюсь только на себя. Не обвиняю строй, не обвиняю народ, не обвиняю власть божью. Как же будет-то с ней! Муж с мерседесом, 2-х этажной квартирой, и другим. Неужели она хочет покоя! Я необыкновенный человек, но как это невесело. Я и она посередине жизни. Неужели она хочет покоя! Муж, муж, муж, может он куда-то денется. Не может мне не везти. Я чувствую что муж куда-то caм собой отойдёт. Бог видит, не желаю ему зла, но почти физически чувствую – не может мне не везти. Много законов своих природа уже преступила ради меня, неужели сейчас остановится. Верно муж станет мне неопасным. Она говорит – как ты женился на старой женщине. Я бы – чтобы муж был моложе меня! Она хочет доказать естественность своих семейных дел. Что ему 44, а ей 21 год. Мне сие не важно.

9-е ночь

Только что пришёл – мало ел, не пил. С французами о политике – им нас не понять. А нам может быть их. Жано мои стихи сравнил с Десносом[51]. Дима о Елене – она в чем-то уже зависит от тебя. Все разговоры о ней мне пронзительны и мне их хочется. Неужели у неё такие идеалы. Это он ей внушил. Надо переучивать, помочь может ей в чём. Сказать ей, что она поэт и что ей впереди многое будет. И сказать откровенно что ценны люди другие, а не Щапов, что умен, но как видно