Слушая трио Ганелина. Русский триптих - Стив Дэй

Интересно, что он произносит слово «всегда». Я действительно стараюсь не опаздывать, потому что терпеть не могу тратить время; даже секунду или две можно употребить с пользой. Если бы была гарантия «всегда», это было бы замечательно.

Я уже определил первую причину, почему мне нравится дом Лео. Вторая причина гораздо важнее. Лео Фейгин живет в магазине; внешнее излишество содержит строительные кирпичики страсти. Входишь в маленький коридор и немедленно спотыкаешься о джаз и импровизацию. У меня под ногами бесценное содержимое музыкальной истории. На полу лежат ящики с записями, а перед входом в комнату высятся полки с компакт-дисками, книгами, памфлетами, афишами; кругом беспорядочный порядок. Стопки виниловых пластинок, груды журналов, горы информации ожидают мой пытливый ум, и все это касается искусства импровизации. Конечно, Лео Фейгин — хранитель русской импровизационной музыки на Западе, но значение того, чем он занимается всю жизнь, простирается далеко за пределы этих безграничных границ. Фирма «Leo Records» представила миру американцев, таких как Энтони Брэкстон, Амина Клодин Майерс, Art Ensemble of Chicago, Мэт Мане-ри и его отца Джо; альбомы бразильского саксофониста Иво Перельмана растут как высотная башня. Там есть европейцы, такие как Жоэль Леандр и пианист Джон Вольф Бреннан, который исчезает и появляется опять; список тянется по всему бунгало, как тропа открытий.

Я захожу на кухню. Вскоре мы держим чашки с чаем, пьем и наливаем снова. Лео начал готовить борщ еще до того, как я выехал из дома сегодня утром. Сейчас борщ доходит на плите. Мы приступим к еде примерно через час, но я уже представляю вкус блюда: свекла, картошка, морковь, капуста, лук, бобы плюс секретный ингредиент, который нельзя упоминать. На одной стороне коридора — дверь в комнату с компьютером, который всегда включен. Он как пульт управления, окруженный полками, где лежат всевозможные материалы. Две стопки журналов «DownBeat» служат опорами, на которые можно еще что-нибудь поставить. Провода тянутся по всей комнате. «DownBeat» — важное издание. Некоторые люди считают Лео Фейгина, а заодно и трио Ганелина, полной противоположностью этого американского журнала. Что ж, некоторым людям, включая меня, вечно кажется, что они знают больше, чем знают на самом деле. Лео мог бы многое порассказать какому-нибудь техасцу о другой американской музыке. Мы берем целую коробку компакт-дисков и книг, которые Лео приготовил специально для меня. На этот раз наше внимание сосредоточено на Советском Союзе, но кто знает — за окном целый мир.

Мы разговариваем, бросаемся именами, рассказываем одну историю за другой: Владимир Ре-зицкий, харизматический лидер джаз-группы «Архангельск», игравший на саксофоне с Ганелиным и Тарасовым с 1968 по 1971 год; его решение не переезжать в Вильнюс создало вакансию, которую с таким блеском заполнил Владимир Чекасин.

— Резицкий был неповторимым человеком, он просто любил джаз. Весь джаз. Он брал любую музыку и каким-то образом превращал ее в свою, — говорил Лео.

Затем мы обсуждаем коллекции разных художников и иллюстраторов.

— Давай начнем с Сергея Ковальского.

Ладно, я помню, что Ковальский нарисовал посвященный трио Ганелина триптих, который репродуцирован на альбоме «Con Affetto», но Лео добавляет кое-что еще:

— Я с ним виделся во время последней поездки в Россию. Знаешь ли ты о его проекте «Цвет музыки»?

Нет, я ничего об этом не знаю, но как будто сейчас узнаю. С одной из полок Лео вытаскивает потрясающий том с рисунками, картинами, текстами — дигитальное искусство как основа для развития импровизационной музыки. Да, я понимаю, это возможно. И мы начинаем обсуждать нотные зарисовки Энтони Брэкстона и Джона Зорна.

— Конечно-конечно, но посмотри на работы Ковальского, это просто невероятно.

Затем мы беремся за Эдуарда Гороховского, диптих которого воспроизведен на лицевой обложке диска «Encores». Мы переходим к абстрактному экспрессионисту и виолончелисту Владиславу Макарову:

— Музыка и живопись, они неразделимы.

Макаров создал любопытный круговоротный образ для лицевой обложки «Ancora Da Capo», в то время как англичанин Питер Тилл нарисовал карикатурный портрет Ганелина, Тарасова и Чекасина для внутренней страницы буклета. У нас состоялся длинный разговор о замечательном пианисте Сергее Курехине, который получил широкую известность на государственном телевидении; а затем мы перешли к Сан Ра, рассказы которого заставят поверить в то, что планета Земля управляется Сатурном. К этому времени мы пили уже вторую чашку чая, а из кухни распространялся сладкий запах борща. У трио Ганелина нет контрабаса, поэтому нам приходится обсуждать контрабасистов. Я говорю Лео, что недавно опубликовал рецензию на альбом Жоэль Леандр, записанный в Париже.

— Конечно, она исключительная контрабасистка… — Лео поднимает руки, как будто несет поднос с напитками. — …Стив, знаешь ли ты, какой она блестящий музыкант?

Думаю, что знаю, но мне нравится, когда Лео Фейгин снова рассказывает мне об этом. Затем мы говорим о людях, которые живут в нескольких километрах от Кингскерсвелла. Билли Боттл играет сейчас в биг-бенде Майка Уэстбрука; мы тепло вспоминаем Гарри Фулчера, с которым я несколько раз встречался. Гарри жил недалеко от Лео, он играл на саксофоне, но, что более важно, он был звукорежиссером, который мог облагородить любую запись, попавшую в его руки. То, как Гарри отреставрировал треки Сан Ра, остается маленьким чудом. Вскоре после того как Лео переехал в Девон, он познакомился с Миком Грином, еще одним чудесным тенор-саксофонистом, который умеет играть в любом стиле, но отказывается удаляться от дома более чем на пятьдесят километров по радиусу. А как насчет альт-саксофониста Аарона Стендона, который живет совсем рядом, в Тотнесе? Ведь он тоже легенда, но только для тех, кто его знает.

— Видишь, — говорит Лео, — так уж устроен мир, не стоит удивляться.

И это возвращает нас к разговору о трио Ганелина.

— Дар быть гением, наверное, не такая уж редкая штука, как думают люди. Многие мужчины и женщины создают великие произведения искусства, но не получают признания, даже когда их работы попадают в поле зрения общественности. В Европе трудно пробиться, а в Америке еще труднее. Ганелин, Тарасов и Чекасин пробились, верно? Их радиус был больше пятидесяти километров.

Продолжая разговоры, мы начинаем есть. Борщ — это мешанина малинового цвета, вкуснейшее блюдо из глубин земли. И к нему прилагается водка. Лео ставит на стол бутылку, которая выглядит как подводное создание Эдемского сада. В слегка тягучей жидкости плавают дольки чеснока и укроп. Свежий укроп ярко-зеленого цвета с пушистыми веточками. Я напоминаю, что мне предстоит вести машину.

— Не страшно, даже помогает сосредоточиться.

Лео наливает две рюмки, мы выпиваем залпом. Это единственное место, где я пью водку. Опрокинуть рюмку — уже своего рода торжество. Из сада на