Побег из Собибора - Ричард Рашке

Шломо, хотя его родители соблюдали все обряды и традиции, был тем, кого сегодня назвали бы реформистом. Кроме того, будучи на 6 лет младше Нойета, он ещё не задумывался всерьёз над проблемами веры. Он воспринимал религию как часть того образа жизни, который вела его семья и всё его местечко. Теперь он остался без этого наследства, его семья была убита, его местечко разрушено. Бог занимал последнее место в его мыслях.　

— Что нам делать? Что нам делать? — спрашивал он.　

— Мы должны думать о Боге, — сказал Нойет, — потому что все, что он делает, — правильно, и мы не должны бороться с ним.　

Шломо разозлился из-за того, что упоминание о боге, у которого не было ни малейшего места в его планах на будущее, вмешалось в их разговор. «Бог? Где твой бог, если он разрешил убить моих родителей? — спросил он. — Как это он может быть добрым, если он ничего не делает для евреев и позволяет их убивать как скотину? Где твой бог, если он не приходит им на помощь? Ты хочешь, чтобы я молился твоему богу и благодарил его за то, как были убиты мои отец и мать? Нет, Нойет! Ни в коем случае. У меня есть только одно желание — убить этих бандитов. А не молиться твоему богу, который помогает им».　

Шломо был сам удивлён ярости своих слов. Никогда раньше он не осмелился бы сказать такое. Но сейчас эти слова легко сорвались с его губ, как будто они давно были записаны в его сердце и только ожидали наконец быть прочитанными. И чем дальше он говорил с Нойетом, тем твёрже становился его голос.　

«Может, ты забыл, Нойет, как нас притесняли ещё до войны, когда и ты и я были маленькими? Ты забыл, как мы ходили в синагогу под улюлюканье поляков, которые кидали в нас камни и плевались? Ты должен помнить, как они кричали нам: «Евреи, убирайтесь в Палестину. Там ваша родина!». Я помню, как я приходил домой в синяках, в разорванной одежде, всё потому что я защищал твоего бога, Нойет. Нет. Тысячу раз нет. Если бы мы, евреи, были решительными, возможно этого не случилось бы. По крайней мере, мы бы сопротивлялись. И если мы всё равно умрём, мы должны, умирая, убивать их. К нам относились как к трусам, потому что евреи вроде тебя отсиживались на скамейках в синагогах и совершенно забыли о племени Маккавеев, которые хотя и были религиозными, оставили о себе память как легенду о смелости и храбрости. Будь уверен, Нойет, если хоть один из нас останется в живых, он расскажет миру о Собиборе. И тогда вместо покорных сегодняшних овец мир увидит много, очень много завтрашних Маккавеев. Подумай о том, что нацисты тоже действуют во имя бога. Вспомни, что написано на пряжках их ремней — Gott mit uns — С нами бог. Ответь мне, какой бог? Тот, кто на нашей стороне, или тот, кто с ними?»　

Нойет принял эту тираду без тени раздражения. «Мы, евреи, должны расплачиваться за наши грехи, — сказал он. — И ты расплачиваешься за них тоже».　

«А дети? Те, которых убивают нацисты, они тоже нагрешили? Ответь мне».　

На этот вопрос Нойет не мог ответить. Шломо ушёл в себя, потрясённый своей ненавистью к богу, своей злостью к тем еврейским старикам, которые учили покорности и терпению даже по отношению к нацистам. Он больше не чувствовал себя 15-летним мальчиком, невинным, наивным и доверчивым. Он превратился в мужчину, но вместо любви и уверенности был наполнен только ненавистью и чувствовал, что способен на такую жестокость, которую видел вокруг себя. Ему казалось, что мир перевернулся вверх дном. Мир, где выжить может только самый сильный, где цель оправдывает средства и зло можно победить только злом. Наконец Нойет прервал молчание. «Молись, Шломо, молись, — сказал он. — Мы всегда должны молиться».　

Ювелир потерял над собой контроль и закричал так, что Мозес от страха забился в угол: «Заткнись! — крикнул он Нойету. — Хватит! Мы должны думать только о том, что делать завтра. Мы не должны тратить время, обращаясь к твоему богу, который не сделает ничего, чтобы помочь нам!»　

Этот взрыв заставил Нойета перестать напоминать о молитвах. Следующие несколько часов они говорили только о том, как выжить в этом аду, отгоняя горе и мысли о газовых камерах. Они решили продолжать делать кольца и украшения со всем усердием, на какое они способны, потому что как только Штангль и Вагнер почувствуют, что их надо заменить, их убьют в тот же день. И продолжать спрашивать нацистов о своих родителях, чтобы не возникло подозрения о том, что им стала известна тайна Собибора.　

Под утро Шломо написал короткое письмо Ави и, когда Клятт пришёл за своим золотом, он передал украинцу записку: «Мой друг Аврахам! Твоё страшное письмо не застало меня врасплох. Я уже давно подозревал это. Теперь, когда я знаю правду, внутри меня появилась сила, которую я не могу объяснить. Шестым чувством я знаю, что нацисты не убьют меня, и я останусь жить. И если мне это удастся, я отомщу. Не за всех, потому что это невозможно, а только за мою семью и моих друзей. Я клянусь тебе их памятью, я отомщу, так или иначе. Пиши мне только в случае необходимости и не рискуй. Делай все, что ты можешь, чтобы прожить ещё несколько дней или хотя бы несколько часов. Может быть, счастье улыбнётся тебе, и ты сумеешь убежать из этого ада».　

*

Шарфюрер Пауль явился в барак как обычно пьяным. «Моё кольцо, — потребовал он. — Я хочу кольцо».　

Шломо сказал ему, что ещё не начал делать его, потому что выполняет заказ оберштурмфюрера Штангля на фирменные кольца с эмблемой жизни и смерти. Он напомнил ему слова Вагнера: «Закончи фирменные кольца, а потом сделай кольцо моему другу!»　

«Я приду за своим кольцом завтра», — сказал эсэсовец и бросил на стол небольшой пакет.　

Когда нацист ушёл, Шломо развернул пакет. Внутри лежали золотые зубы, на одних были следы крови, из других торчали обломки костей. У мальчика закружилась голова. Утром прибыл новый эшелон, и нацист не терял времени даром.　

Шломо работал над кольцом для Пауля до глубокой ночи, и в бараке стоял тошнотворный запах горелого мяса. Чувствуя себя виноватым за то, что использует зубы убитых