Побег из Собибора - Ричард Рашке
Когда он сумел подняться на колени, он замер от ужаса. В загоне, куда бросил его охранник, находилось от 300 до 400 женщин и детей. Почти все были уже голыми, а тех, кто не хотел раздеваться, украинцы и нацисты избивали прикладами, срывая с них одежду. Периодически слышались выстрелы. Женские крики «Не надо!», «Мой ребёнок!», «Моё дитя!» перемежались окриками: «Быстрей! Быстрей! Раздевайся! Снимай всё!». Совсем маленьких детей, которые ещё плохо могли ходить, нацисты отрывали от матерей, хватали их за ноги, разбивали им головы о доски ограды и скидывали их в кучу. В центре этого ужаса на небольшом постаменте стоял высокий красивый обершарфюрер Болендер. Он выкрикивал приказы и своим длинным кнутом хлестал тех несчастных, до которых мог дотянуться. К счастью, он увидел Янкуса до того как его заметил кто-либо из нацистов, и приказал ему подойти поближе. Янкусу хотелось закрыть глаза и заткнуть уши, но он не посмел ослушаться.
«Вот!», — сказал Болендер, подавая Янкусу американскую 20-долларовую золотую монету. — Никогда не смей приходить в эту часть лагеря сразу после того как пришёл эшелон. Ты понял? Никогда! И не смей никому рассказывать о том, что ты здесь видел! Ясно?» Янкус был настолько испуган, что не мог даже кивнуть.
«Вывести его отсюда!», — рявкнул Болендер.
Вначале Шломо не поверил рассказу племянника. Да, Янкус видел что-то такое, что его так сильно потрясло. И, наверное, воображение нарисовало в его мозгу нечто более страшное, чем было на самом деле. Но когда мальчик перестал плакать и дрожать, а Шломо снова и снова расспрашивал его обо всех подробностях в надежде заметить какие-нибудь несоответствия или различия, маленький ювелир понял, что всё рассказанное племянником было чистой правдой.
Теперь Шломо должен был признаться самому себе в своей ошибке. Его страстное желание жить, уцелеть, увидеть ещё один восход солнца было таким сильным, что лишило его возможности рассуждать здраво, не увидеть правды и поверить лжи. Он поверил успокаивающим словам Штангля «рабочий лагерь, душевые, не волнуйся, скоро будешь с родителями», потому что он нуждался в этих словах, потому что хотел их услышать. Рассказ Янкуса, вернувший его к реальности, обжёг его как калёным железом: почему немцы могут разбивать детские головы о доски забора?
У Шломо не было ответа на этот вопрос. Он чувствовал себя мухой, попавшей в дьявольскую паутину нацистской лжи. Он знал только одну половину правды и незнание другой половины — что произошло с женщинами и детьми, оставшимися в загоне перед душевыми — казалось ещё более устрашающим чем вся правда, неважно, какой ужасной она могла оказаться.
Вагнер не дал маленькому ювелиру времени разобраться в своих чувствах. Вечером он ввалился в барак и забрал монограмму, не выразив при этом ни восторга, ни недовольства. «Больше ничего и никому! Никакой работы без моего разрешения, — пригрозил он Шломо. — Твой хозяин я. И никто другой. Слушай только меня или очень пожалеешь».
Шломо так боялся этого гиганта, что едва мог говорить. Он представил себе этого нациста, избивающего кнутом голых женщин и разбивающего детские головки. «Но другие побьют меня, если…» «Скажи им: «Вагнер!» И всё!» Он повернулся, сжимая в кулаке монограмму, и распахнул ногой дверь барака.
Опасения Шломо начали сбываться. Он действительно оказался между несколькими соперничающими нацистами и не знал теперь, как ему поступать. Если он не станет делать те кольца и украшения, которые будут заказывать другие эсэсовцы, какова будет их реакция? Они его изобьют или сразу убьют? А если он выполнит их заказы, Вагнер заставит его «пожалеть» об этом. У него было ощущение, что обершарфюрер поставил его в середину минного поля, и он не знал, в какую сторону ему лучше повернуть. Единственное, на что он мог надеяться — это на свой инстинкт и на то, что, может быть, ему улыбнется удача.
Едва Вагнер захлопнул за собой дверь, как в барак явился Курт Болендер получить свой кнут. Он смутил Шломо ещё больше. «Здорово! Просто прекрасно! — сказал он, ощупав золотую эмблему и проверив, хорошо ли ювелир закрепил в рукоятке золотую монету. — Ты настоящий художник! Эту работу можно представлять на выставку».
На следующий день Вагнер разрешил возникшую перед Шломо дилемму. «Я говорил с комендантом, — начал он. — Кольцо для каждого офицера СС». Он уселся за стол напротив Шломо и объяснил ему, что хочет оберштурмфюрер Штангль. Кольца должны быть серебряными с двумя золотыми буквами «У». Одной обычной, она символизирует жизнь, а другой перевёрнутой вверх ногами, что, по нацистской символике, означает смерть. Все офицеры по очереди зайдут к Шломо, чтобы он снял размеры и не перепутал. А вечером Вагнер принесёт ему столько золота и серебра, сколько потребуется.
Шломо сделал доску и вбил в неё 20 гвоздей, на которые повесил размеры, а на отдельном листке написал имена всех заказчиков. Теперь он был спокоен. Он знал, что ему гарантирована жизнь по крайней мере до тех пор, пока он не сделает эти 20 колец и кроме того он познакомится с каждым офицером СС лично. Если он хочет уцелеть, очень важно хорошо знать своих врагов.
В один из следующих дней, когда Шломо работал над кольцами, Вагнер влетел в барак и потребовал от рисовальщиков Херсцеля и Моника вывески, которые он им заказывал. Они сказали, что вывески ещё не готовы, потому что он не установил им срока и не предупредил, когда он зайдёт за ними. Реакция Вагнера была мгновенной. Одним ударом он выбил у Херсцеля два зуба, а когда тот упал на пол, несколько раз изо всех сил ударил его ногой. Потом он принялся избивать Моника. Когда и он упал на пол, Вагнер поднял их обоих как котят, за шивороты и, ударив рисовальщиков головами друг о друга, выбросил их во двор.
Шломо видел этот жестокий урок, но не осмелился произнести ни слова. После того как Вагнер ушёл, ювелир и его родственники втащили рисовальщиков в барак, уложили их на постели и постарались облегчить их боль мокрыми холодными тряпками. Их глаза и рты были распухшими, но все кости остались целыми. На следующее утро, с трудом открыв глаза хотя бы настолько, чтобы видеть кисточки, они принялись за работу с таким рвением, какого Шломо раньше не видел. Это избиение, хотя оно длилось не более трёх минут, подтвердило у Шломо его мнение о Вагнере. За внешне спокойным лицом скрывалась ярость, которая могла выплеснуться в любой момент и по любой причине. Как Шломо и опасался, Вагнер