Побег из Собибора - Ричард Рашке

Вторая неделя жизни в Собиборе шла уже по установившемуся порядку, и это хоть немного успокаивало Шломо. Он продолжал делать кольца для эсэсовцев, нацисты требовали дополнительные кольца и украшения, а когда Шломо отвечал, что не может сделать их без разрешения обершарфюрера Вагнера, они ворчали, ругались и угрожали. И эшелоны продолжали приходить, иногда по 2 или 3 в день. Женщины налево, мужчины направо. Женщины и дети первыми заходили в ворота. После того как уходили мужчины, специальная команда выходила чистить двор от оставленных евреями вещей. Потом следующий эшелон.　

В голове у Шломо копилось всё больше и больше вопросов. Куда девают нацисты чистую одежду тех тысяч евреев, которые уходят в душевые? Почему только евреев привозят на работу в Собибор? Почему нацисты так жестоко избивают женщин, если хотят, чтобы они потом работали? Почему нацисты привозят евреев именно сюда, почти к русской границе, когда они уже давно оккупировали всю Польшу? Почему он не может увидеть отца, мать и сестру?　

Шломо второй раз спросил об этом оберштурмфюрера Штангля, когда тот опять пришёл в барак. И комендант снова ответил ему: «Не беспокойся. Они в гораздо лучшем месте. У них есть все, что им нужно. И ты скоро к ним присоединишься. Обещаю». Шломо пытался отогнать мучившие его вопросы, сосредоточиться только на своей работе и думать только о том, как ублажить нацистов. Он боялся, что поиски ответов на эти вопросы могут лишить его рассудка, отнять у него последнюю надежду и привести к ошибке в работе.　

В конце мая Шломо познакомился с одним охранником украинцем. Молодой парень около 20 лет, он видимо получил какое-то образование, потому что хорошо говорил по-немецки. Он был фольксдойче, т. е. украинец немецкого происхождения. После вторжения в Россию в июне 1941 года немцы завербовали на службу около 250 000 эстонцев, латышей, литовцев и украинцев. Поскольку они не доверяли им полностью, они посылали их на вспомогательные работы, чаще всего в полицию. Одной из этих работ была охрана лагерей, находившихся под контролем СС. Большинство украинцев ненавидело немцев, и нацисты знали это. Но они также не любили поляков, которые после первой мировой войны забрали часть Украины. Они не любили русских, которые обрекли их на голод и нищету после революции, и евреев, которых они притесняли со Средних веков. И немцы знали это тоже. И украинцы, большей частью бедные необразованные крестьяне, охотно шли помогать нацистам. А лагерь был весьма безопасным местом, чтобы отсидеться здесь во время войны.　

Молодой парень в чёрной рубашке стоял у дверей барака и не решался войти. Очевидно, ему уже запрещали подходить к ювелиру, но он, всё же, решил рискнуть и нарушить этот запрет. «У меня есть записка для тебя от твоего друга Ави». Он протянул Шломо листок бумаги. Мальчик испугался. Может, это ловушка? Разве Вагнер не предупреждал его об украинцах?　

Чернорубашечник видимо почувствовал страх Шломо и, чтобы успокоить его, сказал: «Меня зовут Клятт. Ави уже дал мне золото. Но мне нужно ещё». Зная жадность украинцев и снедаемый любопытством, Шломо принял записку. «Я дам тебе золото завтра», — сказал он.　

Записка жгла его карман, но он не решался открыть её, потому что Вагнер, Болендер или Штангль могли зайти в любой момент. Время от времени он трогал её, и шуршание бумаги внушало ему надежду. Значит, евреи есть и там, за загадочными воротами. Может быть, Ави знает что-нибудь о его родителях и о Рике. Может быть, они даже просили его написать эту записку.　

Поздно вечером, когда Мозес, Янкус и Нойет встали настороже около окон и дверей, Шломо зажёг керосиновую лампу и попытался разобрать торопливо написанные строчки. Почерк был таким неразборчивым, что он смог прочесть только две фразы: «Ни одного живого… Читай Каддиш». Шломо был настолько оглушён, что даже не мог заплакать. Он не понимал этой записки. О ком он должен читать Каддиш? О матери? Об отце? О Рике? А что стало со всеми остальными евреями из Ополе? О них тоже Каддиш? В его мозгу стоял крик Ави: «Ни одного живого… Ни одного живого… Ни одного живого…»　

Пока Нойет читал Каддиш, Шломо снова и снова повторял про себя первую строчку молитвы: «Велико и всемогуще имя господне…» Мальчики повернулись лицом на восток, в сторону своего города и, произнося древние слова, пытались ухватиться за ниточку надежды, моля бога о понимании.　

Мозес и Янкус лежали в своих койках и рыдали. Нойет и оба рисовальщика молчали. Шломо терзали эмоции. Слёзы стояли в глазах, но не капали. Крики из глубины души умирали, не успев вырваться наружу. Ненависть наваливалась на него, подавляя все чувства печали, боли и любви. Вместо них образовалась пустота.　

Под утро, когда стало светать, в душе мальчика произошёл перелом. Родилось новое желание жить и уцелеть для того чтобы отомстить за родителей и Рику и, если потребуется, убить тех, кто лишил их жизни. Он не мог понять и объяснить это новое чувство. И ему было ясно: он должен продолжать притворяться спокойным, чтобы не дать нацистам заподозрить, что теперь он знает страшный секрет Собибора.　

Весна 1942 г.

На следующее утро, когда Клятт пришёл в барак за золотом, Шломо передал ему записку для Ави. «Должен ли я прочитать Каддиш только по моим родителям или по всем евреям? Что происходит с евреями, которых отправляют в твою часть лагеря?». Если его родителей и сестры действительно нет в живых, Шломо должен был знать, как они умерли. Страдали ли они? Забили их до смерти или застрелили? С тех пор как Янкус рассказал ему о том, что он видел в загоне, у него перед глазами стояли нацисты, избивающие его мать и сестру кнутом и срывающие с них одежду, когда они пытались сохранить своё человеческое достоинство.　

Едва Клятт ушёл, как в барак нетвёрдой походкой ввалился шарфюрер СС Пауль. Шломо был уверен, что он видел уходящего Клятта, но поскольку эсэсовец был, очевидно, пьян, он не придал этому значения. Пауль вытащил из кармана горсть золотых украшений и, запинаясь, пробормотал: «Сделай мне кольца».　

— Я не могу. Только если господин комендант Штангль или обершарфюрер Вагнер прикажут мне. И кроме того я ещё не закончил другие…　

— Я не хочу слышать ни о каких приказах Штангля или Вагнера. Лицо Пола покраснело. Я хочу кольца. Через 3 дня.　

— Но я…　

Пауль сначала ударил ювелира в глаз, а