Побег из Собибора - Ричард Рашке
Несмотря на боль, Шломо не плакал. Ненависть удержала его слёзы, и к концу дня он уже совершенно привык к этому новому для него чувству.
«Кто это сделал?», — спросил его зашедший после обеда в барак Вагнер. Шломо не ответил. Он боялся, что Пауль придёт снова и на этот раз изобьёт его сильнее. Но Вагнер настаивал, и в его голосе Шломо даже послышалась угроза.
«Шарфюрер Пауль», — сказал он наконец.
Шломо предполагал, что Вагнер скажет ему, чтобы он не волновался, что этого больше не произойдёт, потому что он работает на него, что Шломо должен сконцентрироваться на изготовлении 20 фирменных колец и что никто больше не будет его беспокоить. Но вместо этого Вагнер засмеялся.
Несмотря на злорадный смех эсэсовца, мальчик всё ещё надеялся, что Вагнер будет его лучшим защитником. «Я попал в западню, — сказал он нацисту. — Вы велели мне ни у кого не брать заказов без вашего разрешения. Я послушался и посмотрите, что случилось. Как я могу работать, если другие будут меня избивать? Как я могу сделать кольца для господина коменданта? Что мне делать?» Шломо выбрал правильный ход, и Вагнер смягчился. «Делай кольца для нашей команды. Об остальном я позабочусь», — сказал он.
Вагнер и Пауль пришли вместе в конце дня. Они оба улыбались и шептались, глядя, как Шломо затачивает серебряные кольца с золотыми эмблемами жизни и смерти. «Когда закончишь, — сказал, наконец, Вагнер, — сделай кольцо для моего друга».
Чтобы быть уверенным, что у Вагнера не возникло подозрения о том, что теперь Шломо знает тайну Собибира, он спросил его о своих родителях. Это был тяжёлый вопрос. Мальчик боялся, что дрогнувший голос или слёзы могут выдать его эмоции, но ненависть помогла ему говорить спокойно и твёрдо. Когда Вагнер ответил ему, что не надо беспокоиться, и что он скоро с ними встретится, у Шломо не хватило храбрости поднять глаза от своей работы.
В конце концов, Штангль не врал ему. Его отцу, матери и сестре теперь действительно было хорошо, они действительно теперь ни в чём не нуждались, они действительно были теперь в лучшем месте и он был уверен, что присоединится к ним, как только Штангль и Вагнер не будут больше в нём нуждаться. Разве оберштурмфюрер Штангль не дал ему в этом слово офицера? Раз так, Шломо сделает всё, чтобы нацист не сдержал своего слова, он никогда не пойдёт в эти ворота. Как угодно, но он выживет.
Поздно вечером в барак пришёл Клятт с длинным письмом от Ави. Охранник сказал, что придёт ещё раз завтра утром за следующей порцией золота. Шломо дождался ночи, чтобы открыть письмо. Он читал вслух.
«Дорогой брат! Я просил тебя прочесть Каддиш не только о твоих родителях, а обо всех. Из тех тысяч людей, которых привозят сюда, никто не остаётся в живых. Из всех прибывших эшелонов осталась только маленькая группа людей, которых держат для работы. Я чудом попал в эту группу. Когда евреи проходят через ворота, они идут по длинному коридору. В конце они раздеваются, оставляют все свои вещи, и их загоняют в большие бараки, где они будто бы должны принять душ. Когда бараки заполняются, эсэсовцы закрывают двери. Включается большой мотор, и выхлопные газы по трубам поступают в бараки. Все кто там находятся, умирают от удушья. Пока это происходит, выкапываются огромные траншеи, и мы, выбранные из того же эшелона на котором приехал ты, выносим мертвецов из бараков и тащим их в траншеи. Иногда земля шевелится, потому что кто-то ещё не умер. Тогда приходят нацисты и стреляют в это место. Я рассказываю тебе об этом для того чтобы, если тебе когда-нибудь удастся убежать, ты расскажешь миру о том что здесь происходит, т. к. я не надеюсь увидеть тебя ещё раз. Никому, кто попадает в эту часть лагеря, не разрешается отсюда выходить. Я не могу описывать тебе все подробности, потому что ты никогда не поверишь, что делается в этом ужасном месте. Это непостижимо для человеческого ума. И я хотел бы тебе рассказать, какими садистами показывают себя нацисты. Глядя на то, как мучаются и умирают люди, они приходят в такой восторг, как будто слушают оперу».
Ави написал о том, что копать траншеи и таскать трупы приходится так много, что нет времени передохнуть. Многие евреи даже не могут есть тот скудный паёк, что им дают. Но нацисты совсем не беспокоятся о том, ослабел человек или нет, в здравом он уме или уже свихнулся от увиденного, порядок не меняется. Они расстреливают каждого, кто больше не пригоден для работы и заменяют их новыми евреями.
«Из этого письма ты узнаешь всё. Я долго не выдержу, мой конец близок, и я знаю это. Я уже стою одной ногой в могиле вместе с моими братьями-евреями. Я не боюсь писать тебе это письмо, потому что мне уже наплевать, поймают они меня или нет. Я в руках бандитов и не ожидаю ничего кроме смерти. Но ты подвергаешь себя большому риску, если тебя поймают с этим письмом. Я пишу это в надежде, что тебе как-нибудь удастся убежать из Собибора. К сожалению, мне это не светит. Если можешь, беги! Твой друг Аврахам».
В бараке стояла мёртвая тишина. Письмо Ави было для мальчиков как удар обухом топора, отрезавшего последние ниточки надежды. Первым нарушил молчание Янкус. Газовая камера поглотила его мать и бабушку. Известие об их страшной смерти, в добавление к шоку, который он испытал, когда видел, как нацисты избивали женщин и убивали младенцев, оказались выше душевных сил 13-летнего мальчика. Он свалился на кровати и, катаясь по ней в рыданиях, твердил только одно слово: «мама, мама, мама…»
Истерика Янкуса вернула Шломо и Нойета из мира их собственных страданий к реальности. Опасаясь, что его крик среди ночи привлечёт внимание нацистов, они уложили его и, прикрывая ему рот своими руками, успокаивали как маленького ребёнка. В конце концов, Янкус забылся в беспокойном сне.
Нойет принял известие о смерти своей семьи как проявление божьей воли. Он был хасидом, членом секты, которая появилась в Польше ещё за 200 лет до Собибора, когда частые погромы тоже угрожали привести к исчезновению еврейского народа. Дома он всегда соблюдал традиционный внешний