Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

Я устал, жена моя уехала. Я не любил её последние годы. Нет, жалел. Теперь ты, Елена, появилась. Что я имею, кроме скорби и мук. Я вовсе не такой спокойный и холодный. По ночам мне снятся женщины, и просыпаюсь я в выплеснувшейся сперме. Но и не это мне нужно. Я люблю тебя, тебя. Ты хотя бы приходила. Разве я виноват, что все другие были мне противны.

____

Приснилось: где процветает пятикопеечная школьная торговля, где спекулируют и обогащаются дети. Точка коньков, продажа резинок, катка колёс. /из сна/ Дети и дети, бесконечные практичные дети с серьёзными лицами торгуют с лотка.

23 августа

Ещё 20-го вместе с Генрихом поехал к Лене. Генрих заснул, Виктор уехал, мы ушли в парк и лежали там обнимались, целовались. Что-то останавливало нас всякий раз. Под сосной. Вернулись – Генриха на раскладушке в саду нет – может обиделся. Пошли через огромное поле аэродромное в столбах «не подходи близко, опасно для жизни» надписях, к Марку Ляндо. У него в доме, живут коммунной, грязно, открыты ворота двора настежь, какие-то постели с тряпьём на них. В доме чепуха, керосинка, он – графоман, так себе люди. Вместе с ней ночью через поле назад, она боится, запах трав. Остаюсь ночевать.

На следующий день утром в поле в цветах, травах, с собакой, валялись, целовались, солнце нагревает. Днём опять, но страшные её разговоры что если у нас произойдёт «это» – то всё кончится. Я не хотел, и болит голова, и я лежал и так грустно и говорил: «А если этого не будет – у нас тоже всё кончится».

Таблетки. Вечер в её комнате. Виктор уехал играть в преферанс в Малаховку к Олеву. Мы – поцелуи, разговоры. Она в синей рубашечке с кружевами лежала.

Следующий день воскресенье – с утра дождь. У неё болит зуб. К обеду я хотел уехать, она сказала – нет. Я пойду лягу отдохнуть, а ты не смей уходить. Я сказал хорошо, и пошёл на станцию – посмотреть на поезда, и купил себе портвейну, купил 200 гр. колбасы и пол-батона. И тогда пошёл в это огромное поле, сел в его середине, в траве под появившемся солнцем и выпил за всех, кто у меня из близких умер, и чтоб всем земля пухом была – пожелал. Начиная с соученика Виктора Проуторова, и за Соостера выпил. А повод был – со станции звонил я Димке – он и сказал, что Квятковский умер ударившись во время припадка /эпилепсии/ затылком о что-то. И в конце выпил я за смерть и за мои желания. Ровно по бутылке отмерял. Потом мне она закричала из-за забора «Лимонов! Лимонов!» и я пошёл. Оказывается она не кричала, мне показалось.

А Виктор тут оделся /они отдыхали вместе/ и уехал играть в преферанс. Мы – я пошёл купил ещё бутылку и сигарет, пришёл – она в кровати… и пошло… Измучили друг друга… я говорю зачем мы так мучимся. Она: но это же приятно, и тут я себя повёл очень странно, то есть хорошо, как надо, во мне взыграла моя испорченность и моя патология. Я полюбил её паталогически, со всеми запахами, и как-то проводил руками по губам ей, и как-то очень по её руке вдоль, где так нежно. Почеши мне спинку – сказала она. Не буду – я уже это делал и совсем недавно…

И вот она сказала по гороскопу в этом месяце дружба должна перейти в роман. Потом она сказала: тебе это скоро надоест /мне?!/ и что зачем я в это ввязалась. Теперь уже поздно, вчера ещё не было поздно.

И сколько ещё всего глазами, губами, ногами. Вдруг, когда мы целовались, в окне показалась её бабушка – закрывающая ставни… В её стихотворении написано «умеешь ли ты целоваться?» и что-то ещё. Я понял – она девчонка, и как бы не делала вид… – Виктор это основной главный её опыт. Сама она целоваться не умеет. Я умею, она целуется скользко, много влаги, а я люблю липкие поцелуи, недаром в народе говорят «сладко поцеловал». Я всю её гладил и она мне сказала «Ты никогда не сможешь быть плохим» – то есть я понял, что в любых ситуациях я ей не противен, а хорош и мил.

Она сидела в постели по-турецки, а я лежал у неё на этом месте, гладил её бёдра, голый живот. Она была в белых джинсах и от неё шёл тонкий запах от трусиков внутри под джинсами, еле уловимый женский запах. – Как я его вдыхал! Она всё поняла, она оценила всё и поняла. И ей легко не выйти из этого, она знает. Мне кажется – что это уже было – сказала она.

Уехать она мне не дала. Я опять остался. В понедельник утром холод. Все едем в мерседесе. Довезли меня. Я говорю «спасибо друзья мои за всё», и бегу через площадь, взмахивая длинными волосами в свою неизвестную жизнь.

Вымылся. Телефоны. Шью. Печатаю. Шью. Она звонит вечером. Они приедут в Москву в среду.

24 августа

Забрал в 9 часов фото. Должен звонить Соболев. Всё вспоминаю горячий день в полях вместе с ней. Люблю её до патологии и умру только вместе с ней /почерк другой – выпил. Пришёл В. Иванов – и выпили. Он с светлой бородкой, и очки маленькие железные/. Милая, девочка, душечка, детка моя!

26 августа

Все пили тогда /24-го/ и в конце концов кончилось вермутом в беседке, и разошлись. Далее я пришёл домой и позвонил Генриху. Он сказал «Приходи». Я пришёл и пил с ним спирт, ел котлеты. Потом позвонил Соболев, чтоб я приехал. Пил у него жуткую зверобойную штуку. Габриэла из журнала «Эспрессо» – делает обо мне репортаж и переводит мою поэму «Три длинные песни». У Генриха занял 1,5 рубля на такси. От Соболева ехал в такси.

Утром 25-го со страшной головной болью. Звонок телефон. Зуйков[58]. К нему – у него водка /!/, потом водка ещё 2 бутылки. Занял 5 рублей, очень захотелось к Лене, звонил домой к ней – никого. Значит на даче. Поехал за 5 руб. /посадил меня Дима у кинотеатра «Мир»[59]/на частной машине – парень-шофер угощал яблоками. Приехал – влез через забор в сад, прятался в кустах – ждал когда уйдут гости – они мелькали в окне, одну её никак не мог увидеть. Собака было залаяв прибежала ко мне, но узнав легла рядом в кустах и стала лизаться. Наконец гости ушли, Виктор стал убирать стол, убрал, вытер, и сел работать. Она в спальне читала при голубой лампе. Я остановился против окна и кажется тихо в него стукнул.