Дневник, написанный задним числом - Тодор Генов
Через три дня в редакторскую комнату Дирекции по печати влетел Иван Харизанов и еще с порога крикнул:
— Пошли! К старцу!
Было ясно — мы идем к Влайкову…
— Он прочел! Прочел! Ну и смастерил же ты… Вывернулся по-большевистски, но теперь посмотрим… Немедленно отправляйся, он ждет тебя! Я догоню…
Как влетел, так и вылетел из комнаты — со взъерошенными волосами, в обвисшем на плечах черном пальто, с карманами, набитыми газетами…
По дороге он меня не нагнал. Я постучал в дверь кабинета Влайкова, и когда отворил ее — меня встретило опять широкое, покрасневшее, с подергивающимися в каком-то нервном тике морщинами лицо Ивана Харизанова — он успел прилететь раньше меня. И я был ему благодарен, потому что волновался и боялся говорить с Влайковым наедине.
«Старец» сразу поднялся со стула, чтобы встретить меня — протянул мне руку. Эта трогательная любезность и внимание сразу успокоили меня. «Может быть… может быть…» — подумал я, не смея еще верить, что «слова» мои будут помещены в журнале в таком виде, как я их написал.
— Хорошо… Поместим очерк в сдвоенном номере, — сказал Влайков, сев снова на стул перед бюро, опустив голову и не глядя на меня.
— Но это заключение, заключение-то, ну и «объективно» сотворил ты его! — услышал я голос Харизанова, полностью понимая, что он хочет сказать этим подчеркнутым и с иронией произнесенным словечком «объективно»…
Я молчал и, наверное, покраснел, не зная, что ответить. Сел на стул и посмотрел на старого писателя, который снова спокойно, тихо, опустив голову, заговорил или, скорее, продолжил свою мысль:
— Хорошо… Ты, Харизанов (я обратил внимание, что он не назвал его сейчас «Иван»…), не мешай молодому человеку думать и писать, как ему хочется… Как он чувствует! Это не меняет дела, Иван… Хорошо написано… Россия есть Россия — подымается для всех народов!
По-старинному, честно, странно и волнующе: «Россия есть Россия — подымается для всех народов!» Я почувствовал в тот момент, как глубоко этот старец, романтик и реалист, честный писатель привязан к России — и любит Россию!
В заключение статьи я писал: «…И кроме того, сегодня идеологический путь русской революции может быть путем пересечения миллионов линий политического, экономического и культурного развития всего мира на целые века…»
Ясно было тогда для каждого, что я хотел сказать этими словами и особенно многоточием после них! Понял это прекрасно хитрый и умный публицист Иван Харизанов… Но всем сердцем почувствовал старый писатель, который сдержанно, со скрытым вздохом, выразил это словами: «Россия есть Россия — подымается для всех народов»…
И он действительно напечатал мой очерк, не изменив в нем ни слова, в очередной книжке журнала «Демократически преглед» (кн. 9—10, ноябрь-декабрь 1927).
Я не знал тогда, корректор ли или наборщик, или, может, нервная рука… Ивана Харизанова выбросила многоточие! Я не поднимал об этом вопроса, но был глубоко убежден, что это не дело рук старого, мудрого и честного писателя Т. Г. Влайкова…
И действительно, вскоре после 9 сентября в шутливом разговоре с Иваном Харизановым услышал от него следующее признание:
— Я их выбросил… Но и без них вы сделали ваше дело!
— Н а ш е дело! — с искренним дружеским чувством ответил я ему.
— Да, наше дело… Теперь и я допишу… многоточие! — засмеялся он с тем же подмигиванием, которое было мне знакомо восемнадцать лет назад…
* * *
— Ну, эта старая пирдопская овечка — неплохо пригрелась в кошаре! — воскликнул, хитро усмехаясь из-под очков, разводя руками, Антон Страшимиров, увидев мой очерк в журнале Т. Г. Влайкова. А «пирдопской овечкой», о которой говорил на свойственном ему саркастическом жаргоне Страшимиров, был сам главный редактор журнала Т. Г. Влайков — родом из Пирдопа…
— Теперь уж я ее вытащу из кошары! — продолжал он и сразу было принято решение: очерк, так как он появился в солидном буржуазном журнале отпечатать отдельной книжкой и распространить от газеты «Ведрина»!
Через два месяца — в феврале 1927 года — он вышел отдельной книжкой, и «Ведрина» его рекламировала и распространяла… А многоточие в заключении я восстановил.
Разумеется, я переоценил «ширину» трещин в буржуазной крепости. Через несколько месяцев после того, как полиция уже с особой зоркостью начала следить за мной и моими «дипломатическими маневрами» и уже подготовила мой арест по обвинению в «краже секретных документов из государственного архива и государственной измене», мне удалось выбраться из Болгарии «с дипломатическим пропуском для отпуска». Я оказался сначала в Брюсселе, а затем в Париже. Я знал, что там наши товарищи эмигранты зарабатывают на пропитание сапожным ремеслом: плетением элегантных дамских туфель…
Таким образом я перестал быть «дипломатом» и «специалистом по русским вопросам» и в течение нескольких лет специализировался в сапожном мастерстве.
Но это уже другая страница — другие воспоминания…
Важно только, что в те не столь уж далекие, но страшные годы была успешно совершена «кража» закованного тогда в цепи советского слова…
ЧЕЛОВЕК И ЛЕВ
РАЗМЫШЛЕНИЯ О ВРЕМЕНАХ, КОГДА «ЧЕЛОВЕК — ЭТО ЗВУЧИТ ГОРДО», А ЛЕВ ОТРЫВАЕТ СЕБЕ ГОЛОВУ ОТ СТЫДА ЗА ЧЕЛОВЕКА
Лев и человек — самые гордые из творений природы. В этом они схожи. Самое же существенное различие между ними то, что одно называется — зверь, а другое — человек.
Слово «животное» не очень ласкает слух, но ко многим людям оно подходит больше, чем к самим животным.
Другая, не менее существенная, в силу своего психологического характера, разница заключается в том, что если лев никогда не стремится быть похожим на человека — как, например, попугай, — то человек, наоборот, очень часто хочет быть похожим на льва. И, разумеется, тем сильнее львиные его мечты, чем слабее его человеческие способности.
Из-за этого происходят и трагические, и комические недоразумения. От них страдают и люди… и львы. Именно животные часто становятся искупительной жертвой человеческой жажды славы, силы и власти.
О таких жертвах из человеческого племени и из племени животных пойдет наш рассказ.
Две из них: английский писатель Бернард Шоу и его лев; третья — сам автор рассказа… Место действия: завязка — Берлин, развязка и финал — София, время событий — исторические, героические и трагические дни и месяцы после Сентябрьского восстания в Болгарии, или точнее — через год после него: осень и зима тысяча девятьсот двадцать четвертого года нашего летосчисления.
В эту, такую далекую для некоторых и такую близкую для автора, эпоху Болгария кишела человеческими существами особой породы,