Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес
В этом тягостном, трудном апреле отъезд обоих младших детей с Эрикой и Клаусом Томас Манн воспринимает как облегчение. Он теперь, как сам он напишет, хоть как-то сократит (всё равно несусветные) расходы по швейцарским гостиничным счетам (и предпочитает забыть, что вместо этого придется оплачивать два номера в Лё-Лаванду). Кроме того, как признается он в дневнике, отъезд детей повышает «свободу передвижения». Через две недели все договорились встретиться в Лё-Лаванду, а к этому времени, уповает Томас Манн, он не только старые дневники свои получит, но и долгожданное разрешение на въезд в страну от французского консула. *
22 апреля в дневнике Томаса Манна появляется запись: «Слишком мало сна». Но в этом нелегком апреле ее, пожалуй, — и по сути, и грамматически — следовало бы сформулировать не обезличенно: «Супруги Манн спят слишком мало».
*
Не успели мы благополучно распрощаться с Хансом Файстом, как на замену ему поспешает новый персонаж, которому летом 1933 года суждено выступить в схожей неблагодарной роли. Только роль эта более весомая. Целый год он, как Мефистофель, будет нашептывать на ухо доктору Фаустусу — то бишь Томасу Манну — лживые посулы и соблазны. Это Готфрид Берман Фишер, новый его издатель. Однако сейчас, в апреле, он пока что успевает выказать лишь вопиющую бестактность: присылает в подарок главному своему автору, волшебнику слова, который всю жизнь курил только сигареты и сигары… роскошный набор трубок. Развернув подарочную бумагу и раскрыв солидный ящичек, Томас Манн не знает, чего больше в его обманутых ожиданиях — разочарования или замешательства.
*
Посылка эта вообще приходит в самые мрачные для него дни. Отправив четверых детей во Францию, он надеялся обрести «свободу передвижения», а вместо этого наступают две жутчайшие недели, когда от забот и душевного мрака просто спасу нет. Ни слова о великолепном отеле в Лугано, о солнце, о пальмах. Вместо этого — лишь страх. Только-только дети уехали, как он, всё еще дожидаясь дневников из Мюнхена, нервно записывает: «Беспокойство по поводу затянувшейся доставки чемодана с бумагами».
Но на следующий день и того хуже. Выясняется, что семейный автомобиль в Швейцарию, очевидно, переправить не удастся. Состоящий у них на службе шофер Ханс Хольцнер, который должен был получить в автоклубе разрешение на вывоз «бьюика» за границу, с нехорошей кривой ухмылкой сообщил Голо, что это, к сожалению, совершенно невозможно, поскольку владелец машины, Томас Манн, «числится политическим беженцем».
А когда на следующий день, 26 апреля, Голо возвращается домой, он застает Курц-Мари на кровати в слезах, а обе насмерть перепуганные служанки, Софи и Мария, рассказывают, что утром в дом вломились штурмовики. Перерыли и перевернули всё, якобы искали оружие. И тут, как по заказу, незваные гости уже снова трезвонят в дверь, чтобы сунуть Голо под нос постановление о конфискации, выписанное баварской политической полицией. Все три автомобиля, находящиеся в собственности семьи, подлежат изъятию. То есть не только «бьюик», но и «хорьх», и ДКВ. Они вынуждают Голо выдать им ключи и торжествующе укатывают на изъятых машинах.
После визита штурмовиков Голо еще долго сотрясает дрожь — точно так же, как месяц назад, после допроса, который учинили ему гестаповцы в его гёттингенской студенческой каморке. Он в себя прийти не может. Внутри всё кипит от ярости — а в то же время его мучит мысль, что он опять оплошал, не сумел выполнить отцовского поручения. И с миссией представителя семьи не справился.
Как только национал-социалисты удалились, он сразу поднимается на чердак. По счастью, сюда, наверх, они не добрались, и 60 000 рейхсмарок лежат, как прежде, припрятанные в кладовке под грудой старых журналов.
Прихватив пухлый конверт, Голо несет его к себе и засовывает в чемодан. Потом, тяжелой поступью, бредет по осиротелому дому. Вся прислуга затаилась по своим каморкам.
Половицы под его шагами поскрипывают, хоть и не так громко, как на Фрауэнплане, в Веймаре, когда сколько-то недель назад старичок-кастелян водил его по пустому дому Гёте. Но когда он, бредя комнатами отцовского дома, замечает вдруг пустующее кресло, в котором отец, Волшебник, двадцать лет любил читать, ему невольно вспоминается кресло в Веймаре, в котором умер обессиленный Гёте. За два месяца — два опустевших писательских трона. Как-то всё это грустно и горько. Голо чувствует: теперь ему и вправду самое время уезжать.
Но тут вдруг звонит его брат Клаус из Лё-Лаванду. Не может ли Голо послать ему его дневники — они в стенном шкафу у него в комнате? Это было бы ужасно мило с его стороны. Адрес — Hôtel de la Tour в Санари-сюр-Мер, он туда намерен переселиться. А за дневники опасается — как бы не попали в Мюнхене в чужие руки, говорит Клаус. Бедняга Голо. Он не станет рассказывать брату о всех мучениях, которые выпали на его долю в эти месяцы из-за дневников, — сперва про драму из-за его собственных, а теперь вот еще из-за отцовских, которые, очевидно, задержаны национал-социалистами на границе. Но он, Голо, безропотно выполнит и эту просьбу. Он идет в комнату Клауса, соседнюю с его дверью. Вытаскивает из стенного шкафа все дневники, тщательно упаковывает и собственноручно относит на почту. Шоферу у него теперь доверия ни на грош.
И, о чудо, дневники Клауса прибудут во Францию без всякой задержки. Но пока что, в этот жуткий день, когда Голо на собственной шкуре ощутил, что петля на шее их семьи затягивается всё сильней, — пока что о будущей благополучной доставке он ничего не знает.
После почты ему неохота снова возвращаться в их семейную виллу, где он, съежившись от страха, уже столько ночей глаз сомкнуть не может. Он отправляется прямо к дедушке с бабушкой, где и рассказывает о прошедшем обыске и конфискации трех автомобилей, после чего они звонят в Лугано Кате. Отчет Хедвиг Прингсхайм: «Миляйн страшно взволнована, требует, чтобы Голо немедленно уезжал. Домой он уже не стал возвращаться, остался у нас на обед и на чай, а около шести, окольными путями, минуя баварские посты, перебрался в Швейцарию. Это просто ужас».
Томас Манн, в потрясении от известий, почти теми же словами запишет в дневник: «Ужасный шок и тяжелая депрессия». В полной растерянности они с Катей весь следующий день, не выходя, проводят в номере, даже портьеры раздергивать не стали, им сейчас не в радость ни величественные виды на Монте-Сан-Сальваторе, ни сияющее солнце, такой мрак воцарился у них в душе. Томас Манн вообще в панике, теперь уже и ему становится ясно, что чемодан с его дневниками, очевидно, задержан на границе. Ночью в дневниковой записи он пытается дать выход своему отчаянию: «Страшит меня сейчас прежде всего и почти исключительно покушение на сокровенные тайны жизни моей. Страх этот глубок и тяжек. Случиться может ужасное, смертельное даже». Слова и впрямь жуткие. Они породили множество гаданий — чего именно Томас Манн так боялся, какие такие тайны хотел оберечь любой ценой. Поскольку по крайней мере после «Смерти в Венеции» он, по сути, раскрыл свою сексуальную ориентацию, а в Мюнхене, не таясь и без всякого стыда принимал посетителей у себя в кабинете под тремя обнаженными юношами кисти Людвига фон Хофмана, невольно спрашиваешь себя, уж не сокрыто ли в тех старых дневниковых записях нечто