Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес
Остается надеяться, что об ее отсутствии жалеет хотя бы пианист из бара «Жокей», когда после трудового вечера возвращается домой к жене, а сам потом долго уснуть не может. Для Мони, однако же, страшным потрясением будет узнать, что ее возлюбленный уже три года как женат.
*
Совсем напоследок в этом апреле — кое-что, как говорится, для сердца. А точнее — от сердца, то есть от Херц[37].
Собственно говоря, кто она вообще такая, эта Ида Херц, которую супруги между собой снисходительно зовут Сердечком и с которой в эти недели Томас Манн переписывается чаще, нежели с кем-либо еще? Просто сообщить, что в апреле 1933 года она работает в Нюрнберге на отцовской, ну да, «кишечно-колбасной» фабрике, специализирующейся на производстве франконских сосисок, всё-таки будет несправедливо. Потому что вообще-то она библиотекарь и книгопродавец, а кроме того та самая поклонница, которая еще в двадцатые годы как-то раз накинулась на своего кумира в трамвае, он много позже художественно переработал этот эпизод в «Докторе Фаустусе», где увековечил ее в образе Нэкеди[38]: «шмыгливого, вечно краснеющего, ежеминутно обмирающего от застенчивости создания лет тридцати с чем-то»[39] — но она, похоже, в этом мгновенном шарже себя даже не узнала. И вот это шмыгливое, вечно краснеющее существо в свои тридцать семь лет всё еще живущее под крылышком у папы с мамой, пылая от обожания, сперва подкрадывается к Томасу Манну в трамвае, а потом всю жизнь обхаживает его посредством переписки, превратившись для него в удаленный филиал личного архива: все статьи о себе, полученные из-за границы, он пересылает ей. В апреле, в очередном письме, она буквально бросается в ноги своему божеству: «Вы же знаете, с какой радостью я готова оказать вам любую услугу! Пожалуйста, не пренебрегайте моей помощью!» Подобное предложение Томасу Манну не нужно повторять дважды. Однако непосредственный ответ он предпочитает передоверить супруге. И вот «дражайшая милостивая госпожа», как неизменно величает ее Ида Херц, просит Сердечко еще разок по-быстрому проехаться в Мюнхен и там, на их вилле, отобрать для Томаса необходимые ему книги и переслать в Швейцарию, но не на их адрес, а, пущей предосторожности ради, их приятелю-коллекционеру в Базель. Речь идет — и тут просто нельзя не услышать голос Томаса, досконально диктующего Кате указания, — о следующих книгах: «Во-первых, те, что стоят при входе в библиотеку[40], под картиной Ленбаха[41], длинный ряд между двумя держателями. (То, что справа от держателей, брать не нужно.) Во-вторых, книги, стоящие между держателями на приставке к письменному столу. В-третьих, иллюстрированный альбом про Египет, он лежит на приставке между книжным шкафом и дверьми в столовую». Вот это, я понимаю, наконец-то четкое волеизъявление.
И конечно же Ида Херц 30 апреля едет в Мюнхен на Пошингерштрассе, ищет и даже находит все требуемые книги, но прежде, чем отправиться назад, она позволяет себе выйти в осиротевший сад боготворимого классика. Дивная весенняя погода, птицы поют вовсю. Легкий ветерок доносит из города отдаленный звон колоколов. В свежей, нежной зелени сирени и могучего, раскидистого каштана уже набухают бутоны будущих цветов. И тут вдруг Ида Херц оказывается (и застывает) перед стройным миндальным деревом, уже благодарно раскрывающим всё свое нежное, розово-белое цветочное великолепие навстречу весеннему теплу. Старенькой фотокамерой «лейка» она снимает это дерево, но в кадр попадает и лестница, что из кабинета Томаса Манна ведет прямо в сад. На снимке, кстати, хорошо видно, что трава в саду довольно высокая, ибо никто уже не берет на себя труд ее подстричь. И вот перед нами слева — ослепительное миндальное дерево в цвету, справа — покинутый дом.
Она отдает пленку в печать и посылает эту фотографию Томасу Манну по почте.
Это фото до него дойдет. Не просто дойдет — оно поразит его в самое сердце.
Cнимок цветущего миндального дерева, чей аромат он впервые не может ощутить и, вероятно, не ощутит уже никогда впредь, растрогает его, как, пожалуй, ничто прежде.
Он проникновенно благодарит Иду Херц: «На этот снимок с деревом в цвету, такой дивный, такой изысканный, я не могу смотреть без растроганности, почти близкой к душевному потрясению. В конце концов это ведь был свой, своими силами сооруженный, долгие годы обживаемый и оборудуемый дом, куда ты возвращался — и с радостью возвращался — после всех путей-дорог и где надеялся прожить до скончания дней своих. Увижу ли я его когда-нибудь снова?»
Май
Но вот, свершилось! 1 мая 1933 года Клаус и Эрика наконец-то попадают в Санари-сюр-Мер. Оставив Меди и Биби в Лё-Лаванду, они на стареньком «форде» уже около часа едут по дивной дороге по-над морем, любуясь плывущими навстречу красотами — посверкивающей синевой моря слева, коричнево-зеленым мельканием справа, где радует глаз живописная чехарда пашен, серебристых олив, зелени смоковниц и виноградников. Они то и дело высовываются из окон машины — глотнуть встречного ветра и ласкового южного тепла. Словом, всячески пытаются уловить мгновения счастья, хоть и не очень-то помнят, как это делается.
Потом трудяга «фордик» неспешно катит их по пологому склону вниз, в хитросплетения улочек небольшого поселка, держа курс на гавань. Два года назад они здесь уже побывали, они хорошо помнят. Тогда они лишь бегло, наскоро тут осмотрелись, поселок-то крохотный, переночевали в Hôtel de la Tour, посидели в маленьких кофейнях в порту и тронулись дальше, к следующему населенному пункту. Результатом той, каникулярной по сути поездки вдоль побережья стал забавный путеводитель по Ривьере, выпущенный в жизнерадостной серии «Чего нет в бедекере». Санари там посвящена страничка милой болтовни, мол, симпатичное местечко, облюбованный приют художников и поэтов, поехали дальше. Но то было в 1931-м. В мире еще были тишь да гладь, к названию места колоритное «сюр-Мер», «на море», прицепили совсем недавно, пущей привлекательности ради, дабы приманить сюда «золотую молодежь», жадных до удовольствий любителей экзотики, как раз таких, как дети Томаса Манна.
И вот, два года спустя, Эрика и Клаус снова в Санари. И привела их сюда уже не жажда развлечений, а серьезная цель: живописный портовый поселок в их глазах теперь не оазис для отдыха, а место изгнания. И первый человек, который встречается им в тот ослепительный майский день в Санари, — не кто-нибудь, а их давняя подруга Сибилла, меж собой именуемая «Биллюкс». Притормозив, они открывают окно машины.
— А вы-то здесь какими судьбами? — изумленно спрашивает она.
Впрочем, чтобы разобрать вопрос, приходится к ней наклоняться, — Биллюкс имеет привычку говорить тихо и вдобавок неразборчиво.
— Ищем дом на всю семью, здесь, в Санари, — объясняет Эрика.
— А в Германию, что, не хотите возвращаться? — спрашивает Сибилла.
— Нет, — роняет Клаус.
Билллюкс, то бишь Сибилла, не верит своим ушам.
— Что, вообще никогда?
— Никогда, — в один голос отвечают Клаус и Эрика. Настолько серьезно, насколько они вообще на это способны.
— Ну что ж… Тогда подыщем для вас что-нибудь хорошенькое, — изрекает Сибилла и улыбается… ну да, улыбкой сибиллы.
*
Позвольте вкратце представить: Сибилла — не просто Сибилла, а, чтобы быть совсем точным, баронесса Сибилла Алейда Эльза фон Шёнебек. Тем летом она будет сопровождать нас в Санари неустанно, ибо мало кто ориентируется здесь так же хорошо, как она. И разумеется, она уже очень скоро подыщет для семейства Манн прекрасный дом, как раз один из тех, — надо же, какое совпадение! — в котором прежде сама несколько лет прожила.
Но всё по порядку: кто она, эта огненно-рыжая