Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес

*

27 апреля Клаус Манн, ведать не ведая о мучающих отца тревогах, пишет подруге Еве Херман, что родители его желают на лето отправиться в Санари-сюр-Мер. Сейчас эти двое еще не знают, что в театральном действе предстоящего лета им достанутся пусть и не главные, но всё же немаловажные роли.

*

В Лугано Бертольт Брехт, который, как и семейство Манн, на пути бегства из Германии сделал тут остановку (поскольку его возлюбленная, Маргарете Штеффин, отдыхает в здешнем санатории), 27 апреля хочет немедленно с Томасом Манном встретиться. Но тот не желает, только вчера он узнал о конфискации своих автомобилей, он в потрясении, а кроме того, Брехт ему несколько неприятен — и физически, и ментально. Создается впечатление, что Брехт, пользуясь общностью их удела изгнанников, хочет с ним как-то сблизиться, «но я уклоняюсь», запишет Томас Манн вечером себе в дневник. Не желает он никоим образом чувствовать какую-то, пусть даже вынужденную связь с Брехтом.

Сейчас эти двое еще не знают, насколько неизбежно в театральном действе предстоящего лета в Санари им придется взять на себя главные роли.

*

И «пращуров», Катиных родителей, весьма нуждающихся в отдыхе и совершенно выбитых из колеи происходящими событиями, Катя письмом тоже приглашает провести вместе с ними лето на юге Франции, в Санари-сюр-Мер. Да вот беда: Хедвиг и Альфред Прингсхайм никак не могут понять, куда именно они приглашены. Катин почерк ужасно трудно разобрать. Она пишет, как ее в младших классах приучили, шрифтом Зюттерлина[35], иногда, правда, исключительно из человеколюбия, разбавляя его парой-тройкой латинских букв, чего в данном случае, однако, она, как назло, делать не стала. Вот и приходится обоим старикам думать-гадать, куда забросит их судьба нынешним летом. «Прошу тебя, — пишет дочке разнервничавшаяся Хедвиг (кстати, образцово читабельным почерком) — название выбранного вами места, которое мне так до сих пор и не удалось расшифровать, в следующем письме указать ПРЕДЕЛЬНО РАЗБОРЧИВЫМ почерком.

*

Как ни удивительно, Голо Манн в сложившихся экстремальных обстоятельствах — обыск дома штурмовиками, конфискация трех автомобилей — сохраняет ясную голову. Он садится в поезд, в бумажном свертке везя с собой 60 000 рейхсмарок, и едет до Карлсруэ, где положит эти деньги в банковскую ячейку.

Из Карлсруэ он на следующий день отправляется дальше в Швейцарию, и, о чудо, на сей раз отец даже серьезно о нем беспокоится. «Нетерпеливое, снова и снова не оправдывающееся ожидание хоть каких-то вестей от Голо, которого могли то ли просто ненадолго задержать, то ли арестовать. Сомнительная роль, которую играет во всей этой истории штурмовик и шофер Ханс. Страшно переживает К., которую мне очень жаль».

Наконец, 28 апреля, через два дня после конфискации, радостное известие: Голо, наконец-то, уже в Швейцарии, так что они и в самом деле, как условились, встретятся в Роршахе в отеле «Анкер». Сюда же, на Боденское озеро, приезжает адвокат семьи, Валентин Хайнс (везя в багажнике необходимые супругам летние вещи, заботливо упакованные Курц-Мари).

Нет, отнюдь не литературный[36], скорее трагический квартет собрался в тот день в салоне отеля: Томас и Катя Манн, Валентин Хайнс и Голо. У всех участников останутся «тяжелые, мрачные воспоминания» об этой встрече, запишет Томас Манн, подводя ее итоги. Дождь льет не переставая, уже по пути от вокзала до отеля все, несмотря на зонты, успевают промокнуть, а устроившись в углу гостиничного ресторана, вместо красот Боденского озера видят в окне только серую муть.

Еще ночью Томас Манн опять проснулся в холодном поту, «мгновенно застигнутый ужасными мыслями о чемодане с дневниками». Но только теперь, в этом печальном кругу, слушая своего адвоката и «полномочного представителя» семьи, сына Голо, он вполне осознает весь драматизм положения. Счета его заблокированы, автомобили конфискованы, сохранить дом тоже вряд ли удастся.

Вдобавок ко всему еще и близость немецкой границы волнует Томаса Манна необычайно, он знает, где-то там, совсем неподалеку, в серых озерных водах начинается его родина, однако переправа на другой, родной берег для него невозможна. Вздумай он на такое решиться, он подвергнет себя огромной опасности.

Сообща все принимаются думать-гадать, как срочно эвакуировать семейное имущество из дома на Пошингерштрассе, прежде всего оригиналы рукописей, от первой книжонки новелл до «Волшебной горы». А еще — как вывезти из страны 60 000 рейхсмарок? И как юридически противодействовать конфискации автомобилей? И где обосноваться семье в будущем? «Барышня Курц, — такова воля хозяина семейного гнезда, — остается в доме на правах управляющей вплоть до нашего возращения, которое, впрочем, сокрыто во мраке».

А еще — и это главный страх Волшебника — что будет, если национал-социалисты распотрошат его дневники? Улучив секунду, когда Катя и Хайнс не могут его услышать, он с ужасом в глазах, паническим голосом успевает шепнуть сыну: «Они напечатают отрывки в Völkischer Beobachter. Они же всё разрушают, вот и меня разрушат. Мне после этого жизнь не в жизнь».

Но как объяснить собственной жене свой великий страх перед обнародованием давних его дневников, не признавшись начистоту, что в таком случае тайные его наклонности будут явлены всему миру? Томас Манн осознает эту дилемму. По поводу Катиной реакции на его жуткую панику он запишет: «Смутно она понимает мои страхи насчет содержимого чемодана». А потом, совсем трогательно: «Долго сидели с К., взявшись за руки».

И всё же хотя бы относительно двух вещей, что особенно дороги ему на Пошингерштрассе, в Роршахе найдено решение: граммофон следует просто переслать в Швейцарию, чтобы Томас Манн наконец-то смог снова слушать любимые пластинки. И второе, возможно, даже более важное: бюст его ненаглядной Меди, что стоит у него на письменном столе в мюнхенском кабинете, адвокат Хайнс уже назавтра оттуда заберет и покамест возьмет на сохранение к себе в контору. Голо почти невыносимо слышать, как отец снова и снова, в который раз, принимается рассуждать, как бы поскорее заполучить бюст любимого чада.

*

Между тем в Лё-Лаванду настроение царит приподнятое. Меди и Биби, приехавшие вместе со старшими братом и сестрой на французское побережье, мало-помалу начинают осознавать, что в школу им больше ходить не придется. Да-да, пятнадцатилетняя Меди и четырнадцатилетний Биби, кажется, только теперь смекнули, что вот тут, здесь и сейчас, на берегу моря, уже в конце апреля начались, вероятно, самые длинные в их жизни летние каникулы. Они ходят вниз к морю купаться, пляж прямо под их отелем, вода, правда, еще прохладная, однако им это только в радость, а обеспокоенной матери они, образцовые пай-детки, рапортуют, как положено: «Но подолгу мы в воде не сидим». Обоим по душе, что на целых две недели они вырвались из тягостной, тревожной атмосферы, которая так угнетала их подле родителей. Зато они прекрасно знают, чем можно тех порадовать: Биби, сообщают они, каждый день по пять часов упражняется на скрипке. А скоро и рояль доставят, чтобы Меди каждый день могла играть. А кроме того, после обеда они «сочинение нашего папеньки о Вагнере» будут читать. И уже начали учить французский.

Айси и Эри, старшие брат с сестрой, целый день сидят за пишущими машинками или по телефону взрослые дела обсуждают, но вечером все вчетвером идут в гостиничный ресторан ужинать, а потом смотрят на море и на заходящее солнце, как оно медленно садится в воду. Ни Клауса, ни Эрику ничуть не беспокоит, что Биби за компанию с ними опустошает бутылку розового. По утрам он и правда играет на скрипке, пусть не пять часов, но два-то уж точно. И тогда можно слышать, как из его узкого гостиничного окна разносятся мелодии скрипичных концертов Моцарта, поглощаемые мощными ударами прибоя.

*

А что, кстати, у нас с Мони? Хорошо ли ей живется в гостевой комнате берлинского дядюшки Хайнца? Нам сие неизвестно. Немногие открытки, которые она пишет иногда бабушке Хедвиг, увы, не сохранились, а в апреле и этот канал связи молчит: «О Мони ни слуха, ни духа», —