Эмигрантские дневники. 1938 – 1955 - Бертольд Брехт
6.9.40
глубоко в пунтиле. все дело в интонации, это доставляет мне массу удовольствия, у англичан и французов после xvii века есть только комедия, у немцев в xix веке ее еще нет. пунтила и его слуга калли хорошо вписываются в галерею баала, КРАГЛЕРА, АННЫ ВАЛИКЕ, ГАВЕСТОНА, ГЭЛИ ГЕЯ, ВДОВЫ БЭГБИК, ИОАННЫ Д'АРК, МАУЛЕРА, АРЕНДАТОРА КАЛЛАСА, ГАЛИЛЕЯ, КУРАЖ, ШЕН ТЕ.
7.9.40
гёте получил от своего времени больше, чем шиллер. он заботился о личном, а не о политическом освобождении, не об освобождении коллектива, а об освобождении личности, поэтому в идейном плане шиллер богаче оснащен актуальностью.
10.9.40
сейчас двенадцать двадцать, я только что слушал диктора из Лондона, подвергающегося авиаатакам[100], диктор сидит в бомбоубежище, немецкие бомбардировщики снова над «столицей мира», пожар все еще бушует после вчерашних и позавчерашних бомбардировок, но «почти во всех случаях все под контролем», сегодня утром в сити над одним разбомбленным магазином владелец повесил вывеску: «основан в 1628 году, все еще работает».
горят трущобы у доков.
12.9.40
нет ничего более чуждого искусству, чем попытка «из ничего сделать что-то», конечно, в искусстве дело обстоит не так, что великие имеют дело только с великим или все, с чем они имеют дело, становится великим, они делают маленькое маленьким, а большое большим, в любой теме есть «столько-то», и именно «столько-то» из нее и нужно сделать, не больше и не меньше, если тема заиграна, все кончено, если исчерпать тему полностью, сразу создается впечатление пустоты. чересчур углублять тему – значит выбивать почву у нее из-под ног. но и любой упущенный потенциал темы молниеносно мстит, сколько бы там ни было «другого», значение имеет только то, чего не хватает.
14.9.40
дудов тоже сбежал из Парижа, но, кажется, с тяжелым плевритом. торчит без гроша в Швейцарии, плохо, что я не могу ему ничего послать.
работаю над предпоследней (9-й) сценой пунтилы. в плане есть определенные ограничения, обусловленные самим источником, и швейковский тон тоже задает определенные границы, но все это доставляет удовольствие и дает отдых после работы над сезуаном. между тем я прочитал спор между мэтью арнольдом[101] и ньюманом[102] о переводе гомера. снова и снова: какая же литература у этих англичан!
14.9.40
наблюдаю из окна, как рабочий в открытом сарае напротив колет дрова для растопки, он работает с таким идеальным ритмом и такой легкостью, что я вспоминаю одну из тех кинолент, где используют обратную перемотку, и упавшая лошадь встает и перепрыгивает, нет, переплывает обратно через барьер, и это совершенно логично, и не остается ни одного момента, существующего вне общего движения, в то время, как левая рука поднимает полено с земли, правая взмахивает топором; топор скользит как по маслу, и под действием своего веса будто проваливается сквозь полено, если в дереве попадается сучок и нужно два удара, он без затруднений, не целясь, попадает вторым ударом ровно по месту первого, одно полено падает с колоды нерасколотым, он не наклоняется за ним, он поднимет его позже или так и оставит нерасколотым. его рука уже тянется к другому бревну, зрелище тем более впечатляющее, что я вижу только работающие руки, самого человека не разглядеть в темноте сарая.
16.9.40
невероятно трудно описать душевное состояние, в котором я слежу за битвой за британию по радио и по плохим финско-шведским газетам, а затем пишу пунтилу. этот феномен духовной жизни в равной степени объясняет и то, что возможны такие войны, и то, что литературные произведения все еще создаются, пунтила не имеет ко мне почти никакого отношения, а война – это всё; о пунтиле я могу написать почти все, о войне – ничего, и я имею в виду не просто «не имею права», а именно «не могу».
интересно, насколько литература, как деятельность практическая, удалена от центров, где происходят решающие события.
19.9.40
закончил пунтилу. работа пошла очень гладко, когда у меня появилось несколько разговорных моделей, каждая примерно по 20 строк (тон пунтилы, тон калле, тон судьи), печатал в формате ин-кварто, по 20 строк на каждой странице, с большими отступами, на тонкой маслянистой бумаге, с одной копией под копирку, это роскошь, а ненормально большой межстрочный интервал и подчеркивание имен персонажей создали дополнительную работу, что увеличило весомость реплик, стиль пьесы слился для меня с внешним видом рукописи, эта пьеса – небольшой откормленный теленок, ландшафта в ней больше, чем в любом из моих произведений, за исключением разве что балла, тон не оригинальный, это тон гашека в швейке, я его уже использовал в кураж, план пьесы я составил быстро, продолжительность сцен была продумана заранее и в значительной мере соблюдена, добавил посещение крестьянского рынка, работавшего в эти дни неподалеку.
20.9.40
только этим летом, начав больше читать по-английски, я на самом деле осознал, что такое национальная литература и, следовательно, литература как таковая, эта великая череда поколений в литературном мире, эти распри и связи, эти нововведения, представляющие собой, на самом деле, исправления, эта традиция, облегчающая прогресс, а не тормозящая его! эти писатели, жившие в трех разных столетиях, будто живут в одном городе одновременно, знают друг друга и соревнуются друг с другом, и есть биржа, фиксирующая котировки, есть войны, сражения, реальные даты, настоящие памятники, и все это конкретно, речь идет о книгах, авансах и тиражах; это огромная торговля идеями и репутациями.
21.9.40
berliner illustrirte всегда очень интересна, в 38-м номере я обнаружил страницы, на которых подряд идут фотографии разбомбленного Лондона и заголовок «немецкие строители».