Эмигрантские дневники. 1938 – 1955 - Бертольд Брехт

22.9.40

штефф за те 2 недели, что он ходит в школу в Гельсингфорсе, прочитал фауста (обе части) и остался им очень доволен, некоторые стихи он знает наизусть, дальнейший улов: я[коб] буркхардт (поскольку фауст имеет какое-то отношение к возрождению), гётевский перевод челлини, вазари. большое впечатление на него произвел процесс кафки.

24.9.40

х[елла] в[уолийоки] читает пунтилу и, кажется, очень напугана. это не драматично, не смешно и т. д. все люди говорят одинаково, а не по-разному, как в жизни и в пьесах х[еллы] в[уолийоки]. такие сцены, как разговор судьи с адвокатом на кухне, скучны (в Финляндии это очевидно) и не продвигают сюжет.

калли – не финский шофер, дочь помещика не может хотеть занять деньги у шофера (но может выйти за него замуж, как в пьесе х[еллы] в[уолийоки]), все слишком эпично, чтобы быть драматичным, к этому еще многое добавится, и если еще можно логически доказать, насколько нереалистичен натуралистический шаблон или обычная психология из семейных журналов, а также ошибки в построении и т. д., то доказать, что что-то смешно или представляет собой высокую прозу, невозможно, при этом хорошо бы, чтобы х[елла] в[уолийоки] не раздумала помогать в подготовке пьесы для конкурсной комиссии, мы говорили об этом вечером, мне удалось ее в некоторой степени успокоить, я сказал, что слишком сильное напряжение мне не кажется желательным, потому что с напряженными мышцами живота особенно не посмеешься, что силу и витальность пунтилы можно передавать не только через обильные словоизлияния, но и через богатство внешнее, жестовое, и что даже финнам не придется скучать, слушая описания «того, что им прекрасно известно», но мне так и не удалось объяснить умной, скромной и так жаждущей знаний х[елле вуолийоки], что движение и облик сцен у меня отражает движения и облик пунтилы, с его бесцельностью, распущенностью, обходными путями и опозданиями, повторениями и недомоганиями, она предлагает показать женщин из кургелы раньше, сразу после того, как их пригласили, чтобы публика о них не забыла, она не видит красоты в том, что они именно что практически забыты не только публикой, но и пунтилой, и появляются через столько времени после того утра, когда их пригласили, как и в том, что на самом деле никто не может ожидать особого продолжения, после того прекрасного утра, когда пунтила их пригласил, поскольку приглашение само по себе и есть цель, а приезд – всего лишь злоупотребление любезностью.

25.9.40

томброк присылает свои гравюры к жизни Галилея, есть среди них и красивые вещи, хотя он пока не может выдержать общий стиль, он предстает в них каким-то коллекционером стилей и эффектов, сам галилей довольно-таки неправильный, слишком эфемерный, таким обычно представляют звездочета, а он должен быть толстым, по-сократовски уродливым, твердо стоящим на ногах физиком.

х[елла] в[уолийоки] дает мне чинк окичи якамото юдзо[103], хорошую пьесу, права на которую принадлежат ей. я быстро набрасываю план и несколько сцен на основе английского перевода (плохого), это могла бы быть японская юдифь, то есть рассказанная до конца история великого подвига.

25.9.40

что мне долго мешало писать для сцены: я хотел рассказать притчу для всеобщего назидания, но не подражать жизни со всеми ее противоречиями или тем более массировать вялые души, пробуждая в них чувства, но вообще-то увеселение других вполне может быть делом трезвого человека, а мудрый человек способен извлечь достаточно много из куска жизни, прямо вынутого лопатой из почвы, но эта мудрость иная, она порождена другим отношением; рассказчик, так сказать, постоянно отказывается от своего достоинства, личного, а не профессионального, у него закатываются глаза, сбивается пульс и руки дрожат от неуемного желания – как у азартного жулика, тасующего и раздающего карты, без этого представления я мог бы создать гораздо более наивные и яркие, даже более отчаянные пьесы. х[елла] в[уолийоки] считает, что чинк окичи слишком эпична, и поэтому вторая ее часть проседает, действительно, подвиг героини происходит в з сцене, но ее падение продолжается еще 9 сцен, причем подвиг описан с такой сдержанностью, что забывается сразу же после того, как о нем рассказали, если для публики за ним не стоит национальная легенда, это как если бы я написал Вильгельма телля, где позволил бы теллю жить еще 20 лет после убийства гесслера.

1.10.40

читал Жака-фаталиста дидро, когда мне пришла в голову новая возможность реализовать старый план с циффелем[104]. мне еще в киви[105] нравилась манера вплетать в речь диалоги, к тому же тон пунтилы все еще у меня в ушах, я написал на пробу 2 небольшие главы и назвал это разговоры беженцев, листья желтеют, коров загоняют в хлев, часто идет дождь.

3.10.40

х[елла] в[уолийоки] продает марлебек. поддерживать хозяйство все труднее, бензина в продаже нет, сельское хозяйство откатывается к использованию лошадей и человеческой силы, а столица отодвинулась на то расстояние, на котором находилась в конце прошлого века, привезти молоко на станцию становится проблемой, вместо получаса это занимает 4 часа, людей уже не хватает, а прокормить больше практически невозможно. стоимость поместья выросла с тех пор, как немцы получили право прохода в Норвегию на прошлой неделе.

х[елла] в[уолийоки] теперь очень довольна пунтилой. по ее словам, переводя пьесу на финский язык, она увидела ее богатство, и то, что пунтила стал национальным характером.

7.10.40

вернулся в Гельсингфорс[106], исчезли мешки с песком, заколоченные окна и выкрашенные в белый цвет машины времен военной зимы, зато я вижу первую очередь перед молочной лавкой, у нас 2 комнаты и кухня на репслагергатане в портовом районе, я смотрю на небо, кусочек гавани с небольшим пароходом и деревянные сараи фабрики по изготовлению ящиков, дом современный, комнаты побелены.

обсуждали музыку для кураж с парметом[107]. хотелось бы, чтобы номера были механическими интерлюдиями, чтобы в них было что-то от внезапного включения звука музыкальных автоматов, в которые бросают монетку, музыкантам сложно не все делать самим, т. е. исключать пространство сцены; при этом сохранять индивидуальное, подчиняясь функции (драматургической). их по большей части интересует задача музыкальной фиксации жестов и обмена жестами, но они боятся показаться эпигонами вайля, первым сделавшего то, что мне нужно для сцены, я ему сказал: второму человеку, написавшему сонет, с трудом удалось избежать обвинений в эпигонстве.

8.10.40

какой улов для театра являют собой фотографии в фашистских иллюстрированных еженедельниках! эти позеры понимают искусство эпического театра придавать историческую окраску банальным событиям.