Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца - Евгений Александрович Тростин
– Я знаю, что он давно мною недоволен, – отвечает тот. – Это всё за то, что я ему в первую четверть «четвёрку» поставил. Мелко, очень мелко!..
А потом одному из учеников сказал:
– Ну что ж, я на него больше не сердит, так и он мог бы перестать…
Однако я пять уроков не являлся, но, не желая быть не в курсе дела, я попросил одну из учениц, Адлерс, сообщить мне о пройденном открыткой, что та очень любезно и исполнила. Вообще она очень милая (хотя это мне не мешает остаться при прежнем мнении). Мы как-то с ней долго разговаривали. Я её спросил о Фроловых. Она рассказала, что хорошо знакома с ними, что Фроловы приняты в доме, что она от них слыхала обо мне. Кончилось тем, что я был приглашён к ней в субботу. По её просьбе я достал ей и дал две контрамарки на генеральную репетицию – первая любезность ученице нашего класса. Поздней я встретил её в Малом театре с Фроловыми. Оба кавалера были приглашены к ней в ложу. Я сидел с папой и мамой в шестом ряду.
Потом начинается в Мариинском «Кольцо Нибелунгов». Имевшие в прошлом году абонемент могут его возобновлять. Я возобновил наши два кресла пятнадцатого ряда. Но мне хотелось прослушать весь цикл два раза. На первый абонемент ничего не получил. Тогда отправился брать на третий. Для того, чтобы иметь больше шансов вытянуть жребий, взял с собою Елену и Машу. Однако когда очередь дошла до них, то их прогнали. Я успел два раза встать в хвост, причём счастье оба раза улыбнулось: вытянул 25 и 64; а сзади меня стояли две дамы, которые тянули три раза и вытащили шесть пустышек. В общем, я убил четыре с половиной часа, но достал кресло четвёртого ряда, у левого прохода, по-моему, одно из самых лучших мест в театре.
В четверг четырнадцатого М. М. Чернов наконец повёл меня к «Современникам». Я взял свои фортепианные пьески, вторую тетрадь и третью (написано до «Мольбы» включительно). Там было только четверо человек: Нурок, Нувель, Медем и Сенилов. Мих. Мих. меня очень хорошо рекомендовал, и я начал играть свои вещицы. Первым номером шёл «Снежок», который сразу всех сразил и приятно удивил: и оригинально, и картинно, и логично, и красиво. Другие вещи тоже ужасно понравились, так что на меня сразу все накинулись и раскрыли свои объятья.
– Непременно приходите на наши четверги и приносите всё, что ни напишете!
Медем (я долго не знал, что он преподаватель Консерватории) спросил меня:
– Вы кончили Консерваторию по роялю?
– Помилуйте, я на младшем курсе!
– На младшем курсе?! У вас такая прекрасная техника, и октавы такие хорошие.
– Представьте себе, я только что был на уроке Винклера, и мне попало за мои октавы!
Позднее Мясковский встретил меня словами: «Мне Нувель говорил, что вы у „Современников“ фурор своими вещами произвели!».
2 марта
В четверг был опять у «Современников». Носил 4-ю (d-moll'ную) Сонату и опять захватил третью тетрадку пьесок. В Сонате больше понравилась первая часть, а пьески имели опять огромный успех, особенно «Снежок», «Воспоминания» и «Порыв». Крыжановский сказал:
– Не пишите вы трезвучия: оно средь ваших аккордов, право, звучит фальшиво!
Единогласно решили, что надо непременно исполнить на концерте. Так как ученику Консерватории это невозможно, то предлагают псевдоним, например, Сергеев. Однако под давлением папы, с которым я, впрочем, вполне согласен, вероятно, попрошу отложить до осени: сначала кончу фугу, а тогда мне никакие неприятности с Консерваторией не страшны!
В Консерватории ученическими силами ставят оперу ученика Галковского – «Цыгане», и в тот же день коротенького «Снежного богатыря» Кюи. «Цыгане», как я и предполагал, оказываются прескверной оперой. Материалу почти никакого, интересного в опере так мало, что не приведи Господи! Красивы два самостоятельных лейтмотива: Алеко и измены, а главная тема цыган сворована, остальное либо всё бледно и серо, либо своровано, да и своровано-то бледно. Я уже имел несколько разговоров с автором, и обыкновенно они кончались тем, что он сердился и уходил. Говорят, Глазунов, Климов, все, одним словом, недовольны оперой, и только Корсакову очень нравится, и он её чуть ли не наизусть знает. На всякого мудреца довольно простоты! Слабая опера, слабый талант! Ну, ей Богу, мою «Ундину» бы, которая неоконченная благополучно спит на дне морском, поставили бы!
3 марта
Вчера был у меня Захаров. Играли «Divin poème» Скрябина. Какая прелесть! Ужасно мне нравится она. Захаров обедал и затем отправились на генеральную репетицию «Цыган», которая в восемь часов вечера. Слаба опера Галковского, но Кюи ещё хуже. Т. е. материалу-то, пожалуй, и больше, и лучше он, но общее впечатление настолько бледное (да ещё при скверной постановке), что не приведи Господи; «Снежного богатыря» я всё-таки выслушал, но на «Цыган» уже не хватило терпения. Вспомнив, что Черепнин говорил когда-то, что очень хорошо слушать оперу, сидя над сценой, я решил побывать там. Предлагаю Садовской пойти вместе. Она отвечала, что никогда там не бывала, и вот мы отправились. Поднялись по всяким лестницам, простым и винтовым, чуть ли не на крышу, и оттуда, с мостиков, перекинутых между поднятыми декорациями через сцену, слушали злосчастную музыку Галковского и любовались на Платонова, который маленькой козявочкой в онегинском костюме жестикулировал на сцене. Затем спустились вниз и решили не возвращаться в партер Большого зала, а слушать с его балкона. Но дело в том, что в Консерватории, несмотря на своё собственное электричество, его почему-то сильно жалеют, а потому, хоть и генеральная репетиция, в фойе горело каких-то полторы лампочки, а наверху так совсем была абсолютная тьма. Вот туда-то мы с Садовской и решили отправиться. Поднявшись по лестнице, мы очутились в совершеннейших потьмах и ощупью, спотыкаясь на ступеньках и взявшись за руку, стали пробираться, отыскивая дверь на балкон. Нашли – заперта; сыскали другую – тоже. Между тем мы присмотрелись в темноте и при мерцавшем свете где-то пробивавшейся луны, решили отправиться к самой дальней двери с другой стороны. Бросились туда бегом, добежали и на счастье дверь оказалась отпертой – мы очутились на совершенно пустом балконе. И прекрасно: хочешь – слушай музыку, а хочешь – разговаривай; и, разговаривая, сам никому не мешаешь, и тебе никто не мешает. Этим мы воспользовались и очень мило проболтали всю оперу; очень мило и очень откровенно, о разных пустяках и о своих воззрениях, причём я ей сказал несколько резких и определённых комплиментов. Репетиция кончилась – мы благополучно спустились вниз и распростились, а Захаров подвёз