Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца - Евгений Александрович Тростин
10 марта
В четверг учитель истории явился на урок в отвратительном настроении духа. Обыкновенно он много балагурит с ученицами, но сегодня сердито объявил, что будет спрашивать подряд у всего класса заданный урок – освобождение крестьян, которое всякий должен хорошо знать. Начали все получать двойку за двойкой. Только самые лучшие получали тройку, максимум 4–. Наконец предпоследней была моя очередь. Я всё время сидел смирно и урок свой знал прилично, во всяком случае, на четвёрку. Но тут мне пришла в голову оригинальная мысль. Когда он меня вызвал, я собрал у учеников пять книг истории, раскрыл их все на странице освобождения крестьян и, сложивши стопочкой, подошёл к столу, за которым сидел Рыжие Усы. Затем не торопясь разложил их на столе и начал отвечать. Но тот не дал мне сказать и слова и сухо спросил:
– Подождите: это зачем?!
Я ему отвечал самым невинным тоном:
– А если я забуду, то можно будет справиться…
Он лопнул:
– Уходите вон! Никак от вас не ожидал. Девчонки шумят и галдят, и вы туда же, паясничаете! Не ожидал от вас, не ожидал!
Я с невозмутимым спокойствием начал складывать все пять учебников и отправился на своё место.
– Никак этого паясничества от вас не ожидал! – послал ещё раз мне вслед.
– Я урок знаю, – отвечал я адски невинно.
– И слушать не хочу! И знать вас не хочу!
Впрочем, в журнал не поставил ни двойки, ни пятёрки, а просто маленькую чёрточку. Очевидно, будущий урок будет спрашивать и вдоль и поперёк, а потому всю историю преподробно повторить. Зачем я это проделал? Не знаю. Вероятно, меня просто интересовало: что из этого выйдет; да и весь класс хохотал.
12 марта
В понедельник ко мне обращается Глаголева и спрашивает:
– Будете сегодня на «Валькирии»?
– Нет, у меня абонемент по средам и пятницам…
– Ну, а я буду.
Случилось так, что как раз в этот день со мной была маленькая книжечка – немецкое либретто «Валькирии» с приложением лейтмотивов. Я эту книжечку передал, говоря, что прежде, чем слушать оперу, надо хоть немножко познакомиться с лейтмотивами. По окончании урока опять речь зашла «Валькирии». Я сел к роялю и показал Глаголевой некоторые наиболее важны лейтмотивы. Сначала все столпились вокруг, но затем мало-помалу разошлись: мы остались вдвоём. Глаголева попросила рассказать ей содержание оперы. Я объяснил, что тут не одна опера, а четыре связанных между собой. Далее я рассказал содержание «Нибелунгов» и «Валькирию» особенно подробно, приводя тут же на рояле примеры. Отправились в библиотеку, чтобы взять клавир и чтобы нагляднее иллюстрировать оперу, но клавира не оказалось, и мы с пустыми рукам вернулись назад. Тогда я сыграл кое-что наизусть. Мало-помалу с «Нибелунгов» перешли на другие темы, на Корсакова, на то, что Штейнберг женится на его дочери.

– А что, она интересная? – говорит.
– Да, у неё очень забавное лицо.
– Как это – забавное? Есть красивые, есть некрасивые, но забавные лица – этого я не понимаю…
– Нет, такие – не то чтобы красивые или некрасивые, – а которые врезываются в глаза и хочется узнать, что за человек такой с этим лицом.
От «Валькирии» Глаголева в восхищении; я ей дал прочесть «Кольцо Нибелунгов» по Свириденко.
22 марта
Сегодня в четыре часа я аккомпанировал «Снежного богатыря» на сцене, так как будет вместе с «Цыганами» повторение спектакля, а две минуты шестого направился в столовую. Бессонова меня представила Лесненко. Мы проболтали довольно недолго. Она очень сожалела, что не могу быть в воскресенье. Потолковали о том о сём. Бессонова сказала мне: «Нам, кажется, по пути»; Лесненко уехала, а мы пошли вместе.
30 марта
В среду слушал «Цыган» Галковского, которых повторили ещё раз. Это первый раз, как я слушал как следует, и конечно, в конце концов они более или менее – ничего, но только всё-таки дрянь опера. М. М. Чернов по окончании сказал мне:
– Безнравственная музыка, и я не променял бы одну пьеску из вашей тетрадки даже за обе оперы!
Я сделал ему глубокий реверанс. В тот вечер случилось как-то так, что не было почти знакомых, а антракты длинные – меня разбирала адская скука. Решил скуки ради выискать Эше-младшую. Вообще мне сильно хотелось восстановить прежние отношения, её же небрежность ко мне страшно меня злила. Здесь я не надеялся этого достигнуть, так как она по обыкновению будет, вероятно, носиться, да ещё окружённая своими двумя подругами, и решил опять-таки, скуки ради, следить за ней издали. Однако весь антракт Эше как в воду канула, и я, уже сердитый, отправился на своё место, как вдруг в совершенно пустом проходе наталкиваюсь на Эше-младшую, совершенно одну и со скучающим видом смотрящую по сторонам. Этого случая я никак не ожидал! Я подошёл и заговорил о пустяках, об опере и прочем. Видя, что я отнюдь не намереваюсь говорить ей неприятностей и колкостей, она не сделала попыток сбежать, хотя разговор был короткий, так как вскоре явилась её подруга. После конца спектакля она уже совсем охотно со мной болтала и таким образом примирение было совершено. Я очень рад.
Научные классы кончились в пятницу. Я на последнем уроке истории не был, а историк меня со знаменитого инцидента с пятью книгами так и не вызывал. Сижу в Большом зале на репетиции Шереметева, вдруг – Добрженец:
– Вас зовёт Алексей Степанович в класс.
Я стал просить Добрженца сказать, что меня не нашёл, и сам хотел уйти, но тот сказал, что я не могу этого сделать, и я, предварительно изругав его (на что тот немало обиделся), отправился в класс. По дороге мне попался Палечек:
– Вы свободны? Пойдёмте скорей в оперный класс – аккомпанировать!
Я, конечно, обрадовался случаю и пошёл в оперный класс. А Рыжие Усы, знав об этом, пришли в негодование и сказали, что так как Прокофьев не приходит отвечать, то они ему поставят годовую четвёрку вместо пяти – пусть, если хочет, ответит завтра вне урока. Я, имея в году одни пятёрки и ни одного бекара (т. е. отказа), решил не отвечать, так как он не имеет никакого права поставить мне менее пяти. Однако случилось, что на другой день, проходя по коридору, я натолкнулся на него, сидящего на подоконнике и спрашивающего Бессонову. Увидя меня, он подозвал меня и задал пустяшный вопрос; я начал отвечать, но он не дал договорить и сказал: «Я всегда был уверен, что вы знаете!»
После урока в пятницу