Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца - Евгений Александрович Тростин
У меня, к моему удивлению, по всем предметам стояла круглая пятёрка и даже без единого минуса. То же у Осиповой. Сегодня шестой класс снимался на деньги, оставшиеся после бала второго января. Хотя фотограф от Флиге снял нас тогда с магнием так хорошо, что никто не получил даже фотографии, тем не менее отправились опять в эту фотографию. Я бы предпочёл сняться одним классом и сильно на этом настаивал. Но всё-таки пригласили и Глазунова, и Ник. Ив. Новича, и всех наших учителей, и даже бывших учителей. Посмотрим, как это выйдет.
3 апреля
Последних уроков у Винклера я очень боялся, потому что он перед экзаменами всегда сильно нервничает и в конце концов становится нетерпимым, не Винклером, а Свинклером. К моему удивлению, уроки сошли весьма благодушно, а на последнем он мне устроил пробный экзамен и заставил проиграть всю техническую программу. В конце он не без некоторого удивления заметил, что недурно и я готов к экзамену. Это было мне дороже всего; потом я два дня совсем не играл, затем играл полтора часа, в день экзамена полчаса и, вполне уверенный, отправился на него. Благодаря винклеровскому одобрению, я почти ничуть не волновался, играл спокойно гаммы, арпеджио и терции (последние, мой конёк, к сожалению, удались хуже), недурно и оживлённо сыграл октавный этюд Клементи и очень хорошо трельный As-dur Черни, которым кончился экзамен и за который находившиеся здесь в конференц-зале экзаменующиеся и слушатели стали аплодировать, чего вовсе не полагается. Вообще мой экзамен сошёл очень хорошо, Винклер сиял, наш класс отличился (Буракинская – 4,5; Троицкая – 5, хотя играла хуже меня и сама говорит, что «если мне поставят 5, то Прокофьеву надо 6,5!»). Очевидно, у меня есть способности к роялю, потому что эту зиму, за неимением времени, я играл ужасно мало, настолько мало, что даже как-то нет присутствия духа выразить это более или менее точной цифрой. Винклеру я говорю, что играю два часа («мало, мало!..»), но редкий день выпадает полный час, а очень часто и совсем не приходится. Конечно, я сюда не включаю то, что я играю не для него, например, сочиняю, читаю ноты и прочее.
Теперь двадцать пятого предстоит публичный экзамен, который, судя по вещам, которые будут играть, должен сойти ещё лучше этого. Тогда мне, например, и к Есиповой дорога открыта, но мне, право, у Винклера так тепло, и жаль было бы расставаться.
Последнее время сильно пичкаюсь Вагнером: два абонемента «Нибелунгов», да ещё 25-летие со дня смерти его, так что концерты Шереметева, Никиша. За последнее время слушал одиннадцать раз, да ещё три предстоит. Другой музыки после него и слушать не хочется, но зато теперь и сочинять не приходится – всё под пальцы да под перо так и лезет он. Моя С-moll'ная (пятая) соната благодаря этому остановилась. Решил я написать сонату такую, чтобы можно было в случае чего показать и Лядову. Может, с точки зрения «Современников» она и шаг назад, но мне она очень нравится по чистоте формы и письма. Говорю Мясковскому, что вот, начал сонату, а через несколько времени он мне сообщает, что и сам начал As-dur'ную, третью (т. е. седьмую) сонату и дописал уже до разработки; я решил – чем я хуже его, и дописал до репризы, а он вскоре сказал, что уже кончил первую часть; я начал финал, но он сказал, что остальные части напишет летом. Теперь его соната лежит у меня и очень мне не нравится, особенно в гармоническом отношении.
18 апреля
Экзамены, экзамены! Господи, уж так готовишься к этой поганой истории (завтра) – приехал папа и зубрить всё заставляет. Всю Пасху этим занят. Но вот что интересно: прежде я терпеть не мог Консерватории, а теперь, сидючи без неё, – скучаю о ней. Втянулся, голубчик! Положим, понятно. Эти праздники провожу тихо-скромно, да историю учу, других нет интересов, вот и вспоминаешь Консерваторию. Как-то на днях, пойдя туда за пустяшной справкой (часы экзамена), просидел на окне и проболтал часа полтора с Садовской и Эше-младшей.
Что касается до Алперс, то она мне очень симпатична; мы с нею не раз возвращаемся вместе из Консерватории – полдороги по пути. На первый день Праздника получаю carte-postale с изображением маленькой девочки, рвущей огромные цветы выше роста, и написано: «Посмотрю я сколько цвихтиков, и какие все чудесные! (Китеж)». С другой стороны – «Христос воскрес», и без подписи. Остроумная открытка имела большой успех. Я заподозрил Захарова, тем более, что это – его любимое место в «Китеже». Кроме того, кто же так хорошо знает эту оперу и имеет её, чтобы найти и сделать выписку? Я выписал музыку этого места и на открытке, тоже без подписи, отправил ему. Хотел написать «Воистину воскрес», но спасибо, мама сказала, что и без того понятно. Через несколько дней получаю от него ответ, что, мол, спасибо за память и за «Китеж», но помузицировать с вами, как обещал, не могу, потому что очень занят. Очевидно, что цветики исходят не от него, либо не хочет признаться и невинность разыгрывает. Что postale прислал кто-нибудь из Консерватории – ясно, на адресе нет имени и отчества; стал перебирать учениц и, вспомнив, что у меня сохранилась открытка Алперс о Бадаеве, сыскал её и сличил почерки. Моё удивление – она точная копия другого. Вот так! Не ожидал от неё; и как мило, что человек думает обо мне! Впрочем, надо проверить. Как увижу её, то надо по какому-нибудь случаю воскликнуть что-нибудь: «Боже мой, сколько цветиков, и какие все чудесные!» – сохранив при этом самый невинный вид; по лицу её видно будет, писала она или нет, а в свою очередь озадачить, догадался ли я.
23 апреля
Из научных экзаменов сдал три да письменный четвёртый. Пока у меня отметки лучше всех, и я иду во главе класса. Осталась одна физика, страшная для многих, но пока что не для меня.
Относительно цветиков, то как-то до сих пор у Алперс не спросил. Меня занимают два вопроса: посколь мне Алперс нравится? Действительно, что в ней хорошего, яркого? Особенного ничего. А дурные