Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

Цензоры Наполеона III пытались замолчать эту новость, но новые крупицы информации продолжали просачиваться наружу, и чем больше их было, тем сильнее было охватившее Мане негодование. Он знал, что изобразить казнь Максимилиана означало бы серьезные неприятности, но его это не остановило. Отложив в сторону картину, изображающую Всемирную выставку, – полотно, которое теперь казалось гимном Парижу Наполеона III, циничному и жадному до зрелищ, – художник приступил к работе, которую намеревался сделать своим самым резким обвинением режиму.

На этот проект Эдуард потратил больше года[110]. Это была длительная и страстная художественная кампания, не похожая ни на что из того, что он делал раньше. И все же цикл картин, посвященных расстрелу Максимилиана, не просто представлял собой критику Наполеона III. Он стал своего рода продолжением увлечения Эдуарда темой политического насилия и смерти – увлечения, отчасти продиктованного Гойей, а также тем, что Эдуард, будучи молодым студентом-художником, наблюдал во время политических потрясений 1848–1851 годов. На всех картинах этой его мексиканской серии была изображена казнь, и все они, как впоследствии «Балкон», были вдохновлены Гойей. Эдуард представлял себе нечто масштабное, в русле исторической живописи – в иерархии категорий, признаваемых Салоном, этот жанр занимал самое первое место (выше портрета, жанровой живописи, пейзажа и натюрморта, именно в таком порядке), – но вместе с тем обновленное в духе недавнего прошлого. Это должна была быть своеобразная хроника современности, написанная, конечно, в его собственном современном стиле. Эдуард не стремился к претенциозности и сентиментальному пафосу, но решительно хотел показать всем, что произошло.

Над первыми двумя версиями Мане работал зимой 1867/1868 года. Процесс шел очень нервно: как и в случае с «Балконом», он постоянно менял замысел композиции, отчасти в ответ на новую информацию, поступающую из Мексики. Примерно через четыре месяца он бросил эти две картины. Вместо них была сделана литография, за которой последовал эскиз маслом, а в 1868–1869 годах – окончательный вариант картины. Все время работы Гойя не выходил у Мане из головы. Среди прочих зверств, которые его испанскому предшественнику довелось увидеть во время Пиренейской войны[111], были и внесудебные казни.

Монография Шарля Ириарте[112] о Гойе, опубликованная в 1867-м, за год до описываемых событий, включала в себя репродукцию картины испанского мастера, изображающей ужасающую сцену ночной казни – «3 мая 1808 года в Мадриде»[113]. Впервые Эдуард увидел ее еще два года назад, во время своего визита в Прадо. Репродукция картины в книге Ириарте (куда также вошли гравюры из серии «Бедствия войны»[114]) оживила прежние впечатления. По крайней мере, две гравюры из «Бедствий войны» изображали жертв, которых вывели на расстрел без суда и следствия. Вдохновившись композицией гравюры «Никто не поможет», Эдуард постарался не только передать ужас момента перед смертью Максимилиана, но и изобразить тех, кто в него стрелял. В двух из четырех версий он настолько осмелел, что одел мексиканских солдат во французскую форму[115], а еще в одной придал лицу одного из членов расстрельной команды схожесть с Наполеоном III, абсолютно ясно выразив свое мнение насчет того, кто несет ответственность за случившееся.

Для имперского правительства это было уже слишком. Наполеон III в последнее время говорил об ослаблении цензуры – в определенных пределах («Тем, кто может сожалеть о том, что свободе не были сделаны бо́льшие уступки, – сказал он, – я бы ответил: свобода никогда не способствовала основанию прочных политических зданий, она венчает их, когда время их уже упрочило»[116]). Картины Эдуарда, изображавшие мексиканское фиаско, явно вышли за эти рамки и требовали цензурирования. Согласно одному из докладов, художник был «неофициально проинформирован», что его картина «с большой вероятностью будет отвергнута на следующем Салоне, если он будет настаивать на том, чтобы ее представить». Тираж литографии, которую Мане сделал по той же композиции, надеясь, что она будет распространяться легче, тоже оказался под запретом[117]. Золя ответил на цензуру в статье, опубликованной в La Tribune, саркастически отметив, что, если бы Мане хотел успеха, он должен был показать «Максимилиана живым и здоровым, рядом со счастливой, улыбающейся женой. Более того, художник должен был бы дать понять, что Мексика никогда не страдала от кровопролития и что она живет и будет жить под благословенным правлением протеже Наполеона III»[118].

Бодлер, которого Эдуард оплакивал, приступая к работе над этим циклом, однажды призвал к тому, чтобы критика была «пристрастной, страстной и политической»[119]. Всего Мане написал три картины, основанные на событиях в Мексике. И все же события, произошедшие по ту сторону Атлантического океана, казались далекими. Эдуард, конечно, не мог знать, что Париж и сам скоро будет осажден, а затем залит кровью собственных жителей.

В конце 1869 года Берта чувствовала себя обессиленной. Подобно тому, как столпы, на которых зиждилась Вторая империя Наполеона III, пошатнулись, и ее собственная внутренняя опора – уверенность в себе – дрогнула: она признавалась Эдме в глубоком чувстве усталости и неуверенности в себе. Она писала, что на нее нахлынула «непреодолимая лень»[120]. Упреки сыпались на нее со всех сторон, жаловалась она, но ей не хватало «сил реагировать»[121]. Ее родители чувствовали себя беспомощными. Ее отцу было больно видеть «бедное маленькое личико [Берты], растерянное и неудовлетворенное судьбой, которую мы были не властны изменить»[122], – писала ее мать. Она почувствовала облегчение, когда летом Берта покинула Париж, чтобы навестить Эдму.

Проблемы Берты, подобно нитям, сплелись в самозатягивающийся узел. Она скучала по сестре; но при этом ей завидовала. Она ощущала давление окружающих, желавших, чтобы она вышла замуж; и все же не хотела этого, понимая, что замужество, скорее всего, положит конец ее художественным амбициям. Она была очарована и вдохновлена своими новыми знакомыми, Мане и Дега, но при этом чувствовала себя незначительной в их обществе. Рядом с их ослепительным талантом и устрашающей смелостью собственное несовершенство выступало особенно явно.

Проблема состояла также в том, что Берта была влюблена в Эдуарда. Его компания настолько опьяняла, что она жаждала проводить с ним все больше и больше времени. Она любила на самом деле всю его семью. Ее интриговали политические взгляды братьев Эдуарда. Они, казалось, странным образом гармонировали с его живописью – смелые, проницательные, невозмутимые. Их поведение и взгляды резко контрастировали с безотчетной осторожностью ее