Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми
После свержения Луи-Филиппа временное правительство провозгласило избирательное право для всех взрослых мужчин старше двадцати одного года (тем самым увеличив электорат с 240 тысяч до 9 миллионов человек). Во французских колониях было отменено рабство[85], а новое правительство ответило на кризис безработицы созданием Национальных мастерских, где рабочие могли трудиться за регулярную плату – идея, которую продвигали Луи Блан и Арман Барбес. Многие, хотя и не все, приветствовали подобные реформы. Последовавшие выборы привели к формированию умеренного правительства[86], либерального, но стремящегося к порядку. Это говорило о том, что аппетит к радикальным переменам был не так уж велик, как многие надеялись.
Аналогичная динамика наблюдалась и в других странах Европы: повсюду возникала напряженность между вновь сформированными правительствами и радикалами, стремящимися к более конкретным демократическим шагам. Во Франции, почувствовав, что их шанс ускользает, радикалы во главе с Луи Бланом организовали демонстрации, которые привели к кровавым столкновениям с Национальной гвардией, все еще лояльной правительству. Радикалы прошли маршем к Бурбонскому дворцу, где заседало недавно избранное Национальное собрание. Ворвавшись внутрь, они зачитали декларацию в поддержку Польши[87], а затем окружили Городскую ратушу (Отель-де-Виль), провозгласив свое собственное «повстанческое правительство». В конце концов зачинщиков арестовали, а их правительство распустили.
Чтобы не допустить повторения этих событий, была создана Партия порядка. Одним из первых ее дел стало закрытие Национальных мастерских, что вернуло на улицы Парижа более миллиона безработных. Последовали массовые протесты, возводились баррикады. Затем наступили три дня – так называемые Июньские дни – кровопролитных боев между социалистами и военными. Демонстранты были разбиты: 3000 повстанцев – убиты, 15 000 – арестованы. Партия порядка сформировала новое правительство, и Луи Блан, как и в свое время Луи-Филипп, был вынужден искать убежище в Англии.
Маятник качнулся в обратную сторону. Когда лето сменилось осенью, в Берлине, Праге, Вене и Валахии произошли контрреволюции. Правительственные войска вернулись в крупные города, парламенты были распущены, а повстанцы арестованы. Радикалы перегруппировались в городах на западе и юге Франции, в некоторых германских государствах и в Риме, где провозгласили Римскую республику. Но к лету 1849 года прусская армия подавила последние народные восстания на своей территории, а французские войска положили конец Римской республике, восстановив в регионе папскую власть. Король Пруссии Вильгельм неуклонно и безжалостно ужесточал свою власть, и в Вене Фердинанда сменил его племянник и реакционер Франц Иосиф, который правил своей огромной многоязычной империей вплоть до 1916 года. Революции закончились.
Позже Гюстав Флобер описал эти события в своем романе «Воспитание чувств», опубликованном в 1869 году, на пороге нового кризиса. Флобер не был поклонником народных восстаний. Он презирал человеческую глупость и варварство так же, как и великий Гойя: «Все восходит к глупости и огромной человеческой способности к самообману». Он вложил годы работы в роман, поэтому его прохладный прием горько разочаровал писателя. Он говорил, что, если бы его послание услышали, катастрофических событий 1870–1871 годов можно было бы избежать.
Как бы то ни было, в конце 1848 года авторитарно настроенный Луи-Наполеон – племянник Наполеона Бонапарта и человек, которого братья Гонкур однажды сравнили с «ящерицей, которая выглядит спящей, но на самом деле не дремлет», – был избран президентом Второй Французской республики.
В жизни Эдуарда Мане, тогда еще подростка, все эти события совпали с более личным кризисом. Его мысли занимал выбор дальнейшего жизненного пути. Он любил рисовать – когда Эдуард был еще ребенком, брат его матери, Эдмон Фурнье, водил его в галереи и музеи и оплачивал уроки. Однако в глазах родителей выбор карьеры «художника» был неприемлемым. Чтобы успокоить их, Эдуард решил поступать в Мореходную школу, которая открыла бы ему путь в юриспруденцию. Впрочем, вступительные экзамены он провалил, но и тут нашлась лазейка – их можно было сдать повторно, если он в качестве юнги совершит путешествие в Рио-де-Жанейро на учебном судне «Гавр и Гваделупа». И вот в декабре 1848 года, став свидетелем того, как свергли короля, как была установлена республика и были проведены выборы, как вспыхнул радикальный переворот, в свою очередь подавленный консервативной реакцией – и все это в миле или двух от дома, – Эдуард покинул беспокойную Францию.
Путешествие в Рио зимой 1848/1849 года изменило его жизнь. Это, очевидно, привило ему любовь к кораблям и морю (треть его работ посвящена морской тематике). Однако его образ мышления и моральный компас претерпели, возможно, еще большую трансформацию. События в Париже по-прежнему развивались стремительно, но на море время шло медленно. В этом путешествии Эдуард отпраздновал свой семнадцатый день рождения. Увиденное в Рио, где он провел три месяца, осталось в памяти на всю жизнь и повлияло на его политические взгляды и отношение к справедливости. Несколько недель он провел на корабле без разрешения сойти на берег, но когда разрешение все же было получено, стал свидетелем многих лишений. «В этой стране все негры – рабы, – писал он матери из Рио. – Они все выглядят подавленными; удивительно, какую власть имеют над ними белые»[88]. Он также увидел невольничий рынок – «отвратительное зрелище»[89]. Этот опыт углубил его беспокойство по поводу происходящего во Франции.
«Как вы, с вашими познаниями в политике, относитесь к избранию Луи-Наполеона? – писал он своему старшему двоюродному брату Жюлю Жуи. – Ради всего святого, не делайте из него императора; это было бы уж слишком»[90]. «Постарайтесь сохранить до нашего возвращения добрую республику, – писал он отцу, – так как я опасаюсь, что Луи-Наполеон не слишком ярый республиканец»[91].
Когда Эдуард вернулся из Рио-де-Жанейро, он еще раз попробовал сдать экзамен в Мореходную школу – и снова провалился. Это стало последней вялой попыткой угодить родителям и заняться юриспруденцией. Мадам и месье Мане были в отчаянии, но сам Эдуард чувствовал себя так, будто наконец-то обрел свободу. Во время плавания он произвел впечатление на товарищей по кораблю своими художественными способностями. «Должен сказать вам, что за время плавания у меня сложилась своеобразная репутация, – писал он матери. – Все офицеры и инструкторы на корабле просили меня нарисовать на них карикатуры. Даже капитан попросил меня об этом, чтобы отправить рисунок семье на Рождество»[92]. Теперь он утвердился в намерении посвятить себя живописи.
Ознакомительная версия. Доступно 25 из 125 стр.