Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес

А что же предпринимает Генрих Манн? Он пишет в домоуправления дурацкие письма с неуклюжими оправданиями, которые только усугубляют дело. Он, правда, находит несколько слов сожаления для Нелли, но лишь затем, чтобы незамедлительно и куда более пространно изложить несколько просьб: пожалуйста, нельзя ли прислать ему во Францию том со стихами Гёте из его библиотеки, плюс к тому еще кое-что, хотя лучше вообще всё из левого ящика письменного стола, а кроме того, собрание его собственных сочинений, и, ах да, зимнее пальто из шкафа.

Пожелания эти Нелли уже не сможет выполнить: она тем временем успевает сбежать из Берлина в Ниндорф на Балтийском море, а оттуда вдоль побережья, еще дальше — до Засница на острове Рюген, где ей придется чуть ли не две недели проторчать в ожидании благоприятного ветра, чтобы на парусной лодке своего брата уйти из Германии по морю дальше на север.

Дело в том, что покинуть Германию легально Нелли уже не может, с апреля в паспорте нужна выездная виза, в которой Нелли отказано — за ней числятся задолженности. Так что уход по морю — единственная для нее возможность. Словом, как-то, когда-то, на утлом суденышке она и вправду добирается до Копенгагена — про ее бегство нам почти ничего не известно, слишком скудна переписка между Генрихом и Нелли за это время, а то немногое, что есть, не датировано. Она и потом о своем плавании ни слова не проронит. Одно мы знаем точно: в Копенгагене она была, ибо именно туда Генрих Манн переведет 900 франков, чтобы обеспечить ей дальнейший проезд. С этими деньгами, ни слова не зная по-французски, Нелли Крёгер рискнет пуститься в путь из Дании до южного побережья Франции, одолев маршрут без малого в 2000 километров. Ведь Хайни так ее зазывал! Юг! Любовь! Безопасность! Но он же и предупреждал: утрату родины, так и написал, в силах пережить не каждый.

*

В снах у Клауса Манна каждую ночь сплошная карусель. Почти всегда ему снятся бывшие пассии или родное семейство, чаще всего Эрика, — та либо навещать его приходит, либо он о ней во сне заботится. Но однажды привиделась и Моника: «Пугающе явный сон, будто Моника застрелилась — из-за того что растолстела».

*

Михаэль, он же Биби, вдруг и правда начинает каждый день по четыре-пять часов у себя в номере упражняться на скрипке. Сестры и брат удивляются и идут купаться, посторонние постояльцы удивляются и идут жаловаться. Но Биби всё нипочем, он играет как одержимый.

А всё потому, что, когда в ресторане гранд-отеля он вместе с Меди играл для родителей и дяди Генриха «Каватину» Раффа, он не только слезы на глазах у растроганного дяди заметил. Он на лице родного отца не досадливую мину увидел, не мученическое закатывание глаз, — а, даже сказать боязно, нечто вроде уважительного признания. Словно отец и вправду его игру услышал, словно она ему — Биби даже в мыслях произнести не смеет — и в самом деле понравилась.

Для Биби это нечто небывалое. Ему другое слишком хорошо знакомо: каково тебе, когда чувствуешь, что ты отцу неприятен, что ему за тебя даже вроде как стыдно. Сколько Биби себя помнит, это знание всегда с ним. Чувство, что тебя не замечают, что надо зареветь, заорать, ногами по полу замолотить, чтобы на тебя вообще внимание обратили. А чтобы боль заглушить, только алкоголь помогает, чем больше, тем лучше. Вот это всё для него не новость.

Но теперь внезапно, за все его четырнадцать лет впервые, благодаря скрипке, благодаря упражнениям этим нескончаемым, отцовское признание, похоже, перестало казаться невозможным. А ведь он всю жизнь чувствовал то, что его мама однажды отцу написала: «Хочу подарить тебе еще одного сыночка, раз уж с Биби я тебе не угодила». До следующего сыночка дело так и не дошло, но Томас и вправду способен поведать дневнику, что «сама натура» сына Биби, «включая даже его смех», ему не по душе. А не такой Томас Манн человек, чтобы подобную неприязнь от объекта неприязни в повседневном общении скрывать.

Так что Биби очень хорошо знает, до чего горько — чувствовать себя нежеланным.

И ему совершенно неведомо, каково это — чувствовать, что отец тобой гордится.

А здесь, в Бандоле, ему вдруг открылось, что игра на скрипке — единственный путь к достижению заветной цели.

*

Семейство фон Шёнебек известно в Санари не только эксцентричностью пристрастившейся к морфию матери Лизы и не только бурной деятельностью ее вездесущей дочери Сибиллы, что вечно крутится в кафе с приезжими французами, англичанами и немцами и неустанно снует по окраинам между виллами, — нет, летом 1933 года здесь еще более знаменита, ибо овеяна ореолом таинственности, Максимилиана, единокровная сестра Сибиллы.

Она дочь баденского барона Шёнебека от первого брака, ее мать, в девичестве Херц, — дочь богатого коммерсанта из Гамбурга, а сама Максимилиана замужем за совершенно особым господином: стройный, высокорослый «барон» Ханс Гюнтер фон Динклаге слывет в Санари первым красавцем, он превосходный теннисист, обладатель изысканных манер, бронзового загара, льняных костюмов по последней парижской моде, с неизменным галантным комплиментом на устах. И конечно же — положение обязывает! — замечательный танцор.

Лишь постепенно, с годами, в Санари становится известно, чем именно самозваный барон зарабатывает: он состоит на службе германской внешней разведки, по заданию которой он сперва шпионит за французской военно-морской базой в близлежащем Тулоне, а потом, раз уж так удачно совпало, очевидно, и за всеми чудаковатыми немецкими эмигрантами, вздумавшими поселиться прямо в Санари, у него под носом. Он внедряется в их среду, причем внедрение осуществляет весьма усердно, молва приписывает ему многочисленные любовные связи. Еще с интернатских времен за ним закрепилась кличка Щегол, вполне ему подходящая. В службе немецкой разведки он, напротив, фигурирует с 1928 года под кодовым обозначением «агент F-8680».

Его супруга, к которой столь же давно приклеилось прозвище Киска, великодушно терпит все вольности мужа, благо это и ей предоставляет свободу вечерами сводить знакомства с бравыми военными в Тулоне, а иной раз и со штатскими в Санари. Работает ли сама она шпионкой или ограничивается лишь помощью супругу, потчуя его на завтрак наряду с омлетом еще и подслушанными сведениями, а то и сервируя фотографии тайком отснятых объектов и документов, нам неизвестно. Известно только, что тем нескончаемым летом в Санари сия блистательная пара не остается незамеченной почти всюду, — то они сидят в кафе, то присутствуют на чтениях, устроенных семейством Манн в саду снимаемой ими виллы, то прогуливаются по набережной. Неизменно безупречные манеры и столь же неизменно навостренные ушки. Оба, разумеется, превосходно изъясняются по-французски, у них самая большая в Санари вилла и многочисленная обслуга, деньги доставляются им курьером через Париж.

Виновница того, что слухи об истинном работодателе фон Динклаге расползаются по всей округе, пусть и шепотком, — Камилла, молоденькая красавица-подружка австрийского художника Вальтера Бонди[53]. Камилла родилась в Санари, она знает здесь почтальонов, уборщиц, таксистов и вообще всех еще со школы.

А Бонди настолько влюблен в Камиллу, что просто жить без нее не может, и потому, еще два года назад перебравшись ввиду возрастающего антисемитизма из Берлина на юг Франции, теперь просто-напросто осел в Санари окончательно. Он был хорошим живописцем, но теперь в своем ателье, что прямо за Hôtel de la Tour, становится еще более мастеровитым фотографом. Именно ему мы обязаны лучшими фотопортретами эмигрантов, потому что все они рано или поздно, в какой-нибудь из долгих дождливых дней, заходят сюда сфотографироваться, в большинстве случаев, когда им в очередной раз приспичит попытаться получить в консульстве в Марселе новый паспорт. Благодаря чему сохранились фото всех, кто жил тогда в здешних местах, имеются даже фотоснимки с интерьерами виллы La Tranquille, потому что, по счастью, Бонди фотографировал их для рекламных объявлений агентства недвижимости. Самыми знаменитыми остаются, конечно, хрестоматийные фотопортреты Лиона и Марты Фейхтвангер, чуть не дочерна