Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес

Слов облегчения или признательности по поводу того, что третья дочь выскользнула из Третьего рейха, мы в дневнике не найдем.

Мони сообщает родителям, что и Голо из Берлина тоже отправляется сюда. Как ни прискорбно, но даже бегство в изгнание брат и сестра совершают не вместе, а порознь, в разных поездах.

Известие о том, что Голо еще в дороге, приводит отца в крайнее беспокойство, ему по-настоящему страшно за сына, «тревожусь, опять извожусь, почти как в начале всей этой нервотрепки».

А что способно помочь «почти как в начале всей этой нервотрепки?» Правильно: «Приму-ка я „ленцерхайдскую смесь“, адалин и фанадорм, сейчас это необходимо».

*

Вечером 31 мая покидает Германию и вконец удрученный Голо: «Продолжать этот наглядный урок, — напишет он, — не было уже никакого смысла».

В четверг, 1 июня, в три пополудни, ночным поездом прибывает в Тулон и Голо. То есть ровнехонько, минута в минуту, в тот же час, что и накануне его сестра Мони, но сегодня, по отношению к Голо, отца нисколько не раздражает, что в это время он, глава семьи и хозяин дома, обычно почивает после обеда.

«Хозяин дома», о, как же давно это было... Томас Манн ждет не дождется, когда минуют несколько злосчастных дней и он перестанет быть гостиничным постояльцем, выносить присутствие вокруг себя гостиничной публики, терпеть неудобства не своего жилья и сюрпризы чужеземной кухни со всеми ее морскими гадами — он наконец-то снова будет хозяином в своем доме. Ну да, пусть в съемном, но со своей кухней, где тебе и куриный салат приготовят, и липовый чай, и со своей прислугой, со своим авто, своим граммофоном, своим кабинетом, а главное, без всех этих тупоумных горничных, имеющих наглость стучать в дверь как раз в ту минуту, когда он только-только начал обдумывать мысль.

Да, надо срочно снова привести жизнь в надлежащий порядок.

Хорошо, хоть тесть с тещей уехали. И вправду, Оффи и Офай вполне благополучно прибыли в Мюнхен — по крайней мере, они так думают, да и их родня в Бандоле тоже так полагает. А Клаус и Эрика весь июнь пробудут в своем любимом Париже. Зато Мони и Голо теперь здесь, при родителях, в Бандоле, ну и, конечно, Меди и Биби тоже тут, они-то особенно рады, что их, детей, снова четверо и, значит, они в большинстве. Прощание с родиной далось Голо без особых переживаний, «всё обошлось без патетического „до свидания“», как запишет он в дневнике.

Мони и Голо по-быстрому заселились в свои номера в гранд-отеле, благо и вещей у обоих с собой немного — только по два небольших чемодана. Теперь их мать может вздохнуть с облегчением, у нее камень с души свалился.

Наконец. Наконец-то дети, все шестеро, уже не в Германии. А при такой ослепительной погоде, здесь, на побережье, Катя в какие-то мгновения даже может вообразить, будто они сейчас просто на отдыхе, просто у детей летние каникулы.

Хохоча и дурачась, почти коричневые от загара, двое младших, хотя им как-никак уже четырнадцать и пятнадцать, берут двух новоприбывших бледнолицых с собой на пляж, суля восторги освежающего купания и предостерегая от противных медуз.

Уезжая из скуповатой берлинской весны, Мони не додумалась прихватить с собой купальник, она одалживает какой придется у младшей сестры, хоть он ей и явно маловат, ведь этим роковым маем она еще и пополнеть успела.

Но сейчас она уже здесь. В Бандоле. Она заходит в воду, всё еще довольно прохладную, первый раз море в этом году, после такой упоительной поначалу и столь сокрушительной потом весны. Мони долго плещется в средиземноморских волнах, переворачивается на спину, лежит на воде, распускает намокшие волосы, смотрит на солнце и сама не может поверить, что она здесь. Кажется, она не плавает — она слоняется по воде.

Наверху, из-за шторы гостиничного номера, Катя наблюдает за своими четырьмя детьми на пляже. Если присмотреться, можно заметить на ее лице тень улыбки.

Катя надеется ровно через семь недель, в день своего пятидесятилетия, впервые в этом злосчастном году собрать вокруг себя всех шестерых, всю свою большую детскую стаю, — благо Эрика и Клаус тоже к ним присоединятся, они клятвенно своей Миляйн обещали.

А сейчас она хочет показать Томми их четверых чад, сладостное их безделье там, внизу, на пляже, Но Томми, всецело погруженный в свои мысли, мельком бросив взгляд из окна, лишь вежливо кивает. Кате это знакомо, после многих десятилетий супружества ей ли не знать, насколько бесполезное дело — пытаться вытащить мужа из его внутреннего мира, в такие минуты взгляд его ланьих глаз устремлен только куда-то вглубь себя. Отхлебнет глоток чая, а если что и скажет, то разве лишь «ах да».

Прошлой ночью после многих недель приятно возбуждающего чтения Томас наконец-то дочитал «Войну и мир». Только эта книга, а не его жена, — признается он дневнику, — была ему в первые месяцы изгнания «поддержкой и опорой».

Герои Толстого и его мысли всё еще живут своей жизнью у него в голове. Стоит глаза прикрыть — и его снова охватывает необъятная ширь России. Но сегодня он чувствует себя очень сонным, наверно, признается он себе, вчера вечером снотворного было многовато.

А посему после обеда и после того, как дети искупались, он, вопреки привычкам, вместе с вернувшимся Голо и братом Генрихом, чтобы сбросить сонливость, в баре Le Suzy на променаде, позволяет себе выпить большую чашку кофе. Но даже и из-под тяжелых, смежающихся век он, Волшебник, видит внизу, в бухте, нечто духоподъемное: «Великолепны вспененные волны, бьющиеся о прибрежные скалы, великолепен и пестро-светозарный послеполуденный свет, разлитый над всей бухтой и ее живописным обрамлением».

Может, всё еще наладится?

*

Ну, как сказать… Голо, во всяком случае, измотанный двухдневным путешествием и двухмесячным «полномочным представительством» семейства Манн в Германии, уже после первой совместной трапезы жестоко разочарован. Чего ради, спрашивает он себя, в свои-то двадцать четыре года он опять вернулся в столь родной и столь же непереносимый ледник «семейного счастья». Не веря себе наблюдает он первую вспышку отцовского гнева только из-за того, что Биби, кажется, не сказал кому-то «пожалуйста», а Мони опять слишком много положила себе в тарелку, и слышит нервное хихиканье Меди, тоже слишком хорошо знакомое, до того часто прибегает сестренка к этому средству в надежде разрядить напряжение за столом. У Голо сердце сжимается от тоски, когда он убеждается, что и здесь, пусть в курортных кулисах, но с тем же составом исполнителей, разыгрывается оскомину набивший спектакль из репертуара Пошингерштрассе.

К тому же Голо понимает: покинув Германию, он ставит крест на своем профессиональном будущем. Но тогда, раз уж он в середине июня не сдаст государственный экзамен на диплом учителя, — как ему быть, что с ним будет? От Кая, его последней любви, с тех пор как они, рассорившись, расстались в апреле, ни слуху ни духу. Голо чувствует, как с каждым днем прибывает в душе застойная вода одиночества.

Вот тогда-то, поздней ночью в гранд-отеле в Бандоле, под тихий посвист мистраля за распахнутым окном, он и запишет в дневник горькие строки: «Не очень-то здесь уютно… Семья — единственное, что у меня осталось; добром это не кончится».

*

Именно здесь, на юге Франции, три года назад, отношения между Нелли Крёгер и Генрихом Манном переросли в нечто более прочное — прежде, в самом начале, он за любовь ей просто платил, а уж потом она последовала за ним на Лазурный Берег, в его Hôtel de Nice, совершенно бескорыстно.

Ну а теперь ее Хайни снова нежится на юге Франции, тогда как Нелли напрочно застряла в Германии. И должна еще разгребать ошметки его тамошнего буржуазного существования: домоуправление грозит взысканием долгов за их с Генрихом дорогую квартиру на берлинской Фазаненштрассе, как и хозяева другой, мюнхенской съемной квартиры на Леопольдштрассе, 59, которую Генрих до сих пор оплачивает за первую жену Марту, она же Мими, и дочку Леони, она же Гоши. Когда в конце мая ей из Мюнхена в Берлин приходит предупреждение о возможном