Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес
*
А вот Клаус Манн уже снова рвется прочь из Санари: «Проклятье — пакуюсь. Уезжаю, хотя и жаль», — запишет он 24 мая. Не вполне ясно, какая надобность влечет его в дорогу. То ли соседство всего семейства так близко, в Бандоле, ему в тягость, видно, «полосы безопасности» от Санари до «пращуров и предков» явно недостаточно. А может, наоборот, всё здесь слишком его устраивает, слишком внушает надежды? Как бы там ни было, после трех недель в Hôtel de la Tour с ежедневными купаниями в море его одолевает прежнее беспокойство, и он снова трогается в путь, сперва поездом до Марселя, потом в Париж, в свой прежний номер в отеле Jacob.
Там он работает как одержимый, читает, пишет, принимает лекарство, порой по три раза в день, изнемогает от буйных сновидений, выходит из отеля в поисках уличных любовей, которые дарят ему хотя бы краткое утешение, пока даже они не замечают, что, в сущности, он безутешен.
В Париже ему доведется узнать, что ответного письма от Готфрида Бенна он в Санари ждал напрасно. Ибо обожаемый поэт предпочел ответную издевку послать ему на средиземноморское побережье публично, через газету и по радио, — да, послание Клауса показалось ему достаточным поводом для обобщающего и радикального открытого «Письма литературным эмигрантам». В нем Готфрид Бенн ставит Клаусу Манну в укор, что тот из своей дали вообще не способен оценить грандиозность творимых в Германии перемен: «Как вы вообще представляете себе движение истории? — распаляется Бенн на страницах Deutsche Allgemeine Zeitung. — Уж не полагаете ли вы, что именно на французских курортных пляжах она особенно активна?» И, продолжая в подобном тоне, еще долго не может остановиться.
Прочитав сей опус, Клаус Манн (хоть и покинувший только что французские пляжи) подытоживает: «Ответ от Бенна. Почти трогательно подробный, но ужасающий своим низкопробным уровнем».
Томас, с юга Франции, тоже находит ответ Бенна «довольно отвратительным». А Голо, младший брат Клауса, из Берлина комментирует всю полемику с поразительной ясностью: «Письмо Клауса, на мой взгляд… порядочное и хорошее, как и сам человек, его написавший. Ответ же Бенна раздражает меня до крайности… поверхностная, хвастливая демагогия». Бенн использует «весь дешевый арсенал» перебежчиков, несет всю эту чушь про «новый тип человека» и про «Гитлера как великого мужа и мифическое воплощение героя нового движения».
И, словно в издевку, ровно в тот же день, 28 мая, когда Клаус Манн в Париже получает через газету долгожданный ответ от Готфрида Бенна, вечером, когда он в компании всех своих друзей и просто растерянных эмигрантов сидит в Café du Dôme, мимо него, даже не поздоровавшись, проходит его бывшая большая любовь, Густав Грюндгенс. И он тоже этой весной с помпой переметнулся к национал-социалистам. Клаус ошеломленно смотрит ему вслед и чувствует только «смертельную усталость», может, именно в тот миг ему впервые придет в голову идея написать о Грюндгенсе, этом блистающем любимчике властей, этом Мефисто[49].
По счастью, в тот же вечер он у себя в отеле встретит Эрику, тоже удравшую от большого семейного сборища на курортном юге, это даст ему утешение и опору. Он расскажет Эрике про Бенна и про Грюндгенса, давая выход своему возмущению всеми приспособленцами и лизоблюдами на бывшей отчизне. А тут вслед за ними еще и Аннемари пожалует, фотокамеры у нее с собой на сей раз нет, зато опять много лекарства. Когда заходит солнце, они перетягивают себе предплечья и впрыскивают героин. Иногда перемежают вливания лакомыми таблетками эвкодала[50], главное — забытье, главное — хоть на несколько мгновений убежать от этого мира.
«Большой прием у Э.» — записано в дневнике у Клауса Манна. Но Эрика в то время хотя бы еще знает, когда надо остановиться. Клаус никогда этого не знал.
О «Собрании», задуманном журнале, пока что больше речи нет. Похоже, сейчас, в эти дни, Клаусу Манну самому не худо бы хоть немного собраться.
*
Пока их старшие дети шатаются (во всех смыслах) по Парижу, у родителей в Санари наконец-то появились виды на добротное, «подобающее» жилище. Биллюкс, то бишь Сибилла фон Шёнебек, сдержала слово. Ей удалось подыскать то, что нужно. Да, именно она, а никакой не маклер, и не Юлиус Майер-Грефе, и не Рене Шикеле, совершила, казалось бы, уже невозможное.
Итак, La Tranquille — «Спокойная». То есть тихая. Для дома, где должно быть «ти-хо» и где будет царить и властвовать сам Томас Манн, можно ли придумать название лучше этого?
Даже если лет тридцать назад Томас Манн и вправду добивался руки сибиллиной матери Лизы, то в дневнике он, во всяком случае, об этом не упоминает. Называет ее просто «госпожа Маркезани». На правах подруги нынешней владелицы именно она сопровождает семейство Манн при осмотре виллы, расположенной на холме, что над портом. Она показывает все комнаты и помещения, предлагая оценить удобство расположения в тени раскидистых пиний, дарующих защиту от ветра и солнца, и прекрасные виды на море и прибрежные скалы. Не забывает упомянуть и тропинку, сбегающую вниз, к бухте. Всё замечательно.
Да она сама несколько лет назад прожила здесь с мужем и Сибиллой прекрасную пору своей жизни, сообщает она, чтобы внезапно без видимой причины угрюмо умолкнуть.
Супруги, Катя и Томас, несколько удивлены. В частности, и тем, что на госпоже Маркезани блузка с длинным рукавом — и это при 33 градусах в тени. И не вполне понятно, отчего она вдруг мрачнеет и как-то странно вздрагивает, а то и вовсе удаляется вместе с Сибиллой за сарай, чтобы минуты через три снова вернуться уже в превосходном настроении.
Словом, сдается им, что-то с этой дамой неладно.
Вскоре они узнают: Лиза Маркезани безнадежная морфинистка, ее бедная дочь Биллюкс вынуждена всю округу объезжать в поисках очередного простофили-аптекаря, который отпустит ей морфий по рецепту пользующегося сомнительной славой врача из Санари (местная аптека давно и категорически ей отказывает). Мало того — по три, а то и по четыре раза на дню Сибилле приходится делать матери укол, иначе у той начинается ломка. Всеми правдами и неправдами Сибилла старается здесь, в Санари, сохранить за матерью прежнюю репутацию гордой красавицы, однако дается это всё трудней. Так что показы виллы семейству Манн — для матери и дочери тяжелейшее испытание, Лизе неспроста приходится носить блузки с длинным рукавом, руки-то у нее все исколоты.
В этом мае у Сибиллы случился короткий эпизод «дружелюбия» с Эрикой Манн, которой она поведала о своих несчастьях (вот откуда нежности на фотографиях из Лё-Лаванду).
И разумеется, одним только морфием беды с ее матерью не ограничиваются. Ибо брак Лизы и Нори существует уже только на бумаге. На самом деле молодой муж давно ее бросил и страстно, всей душой и телом, любит теперь Дорис фон Шёнтан[51], разбитную журналистку и фотографа из Берлина, успевшую — пикантные подробности — побывать детской няней у Сибиллы, близкой подругой у Клауса Манна и совсем недавно вдохновить поэта Франца Хесселя[52] на выплеск любовной лирики. С этой вот пламенной Дорис Нори и проводит время в отелях на Ривьере, покуда его жена и Сибилла коротают дни на вилле Les Cyprès — «Кипарисы» — за чтением и очередными вливаниями.
Уже вскоре в дневниках Томаса Манна Лиза будет фигурировать исключительно под именем «госпожа Морфезани». Ему, конечно, не очень по душе, что посредница в выборе нового жилища сошла, так сказать, со стези добродетели, однако его это не пугает — слишком велика в его душе тяга к стабильности: «Я так хочу жить в своем доме, со своей едой и кухней, да чтобы еще небольшой автомобиль и налаженный, размеренный быт». И всё это сулит вилла La Tranquille.
31 мая утром в гранд-отель приходит телеграмма — для нас столь же неожиданно, как и для Кати с Томасом. Моника извещает о своем прибытии, причем в тот же день, в три часа пополудни, на вокзал в Тулоне. «Весть о приезде Мони, неожиданная, пробуждающая догадки», — запишет отец. Какие именно догадки, мы, к сожалению, не знаем. Знаем, однако, что самого отца эта весть