Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца - Евгений Александрович Тростин
Мама вставила:
– Я ему и говорю: не бегай за девчонками, пусть они за тобою бегают…
1 октября
Был у Мясковского. Но тут он меня пренеприятно удивил, что симфонию свою уже неделю, как отдал Глазунову.
– Что ж меня не дождались, я так себе рисовал эту идиллию, как мы вместе подойдём к Глазунову…
Он мне прямо ответил, что это было бы с его стороны большой глупостью, так как я умею играть свою симфонию, а он нет; следовательно, его симфония сразу проигрывала в моём присутствии. Но, одним словом, факт тот, что его симфония уже подана, хотя Глазунов и сожалел, что автор не мог сам её сыграть. Я решил действовать решительно.
На другой день в час дня я был у Глазунова с партитурою в руках – их нет дома. В тот же день в семь часов я повторил свой набег – они кушают и у них гости. На другой день в восемь часов я опять был там. «Стучитесь, и да отверзится…» – я узрел Глазунова. Он торопился и куда-то уезжал. После короткого разговора была назначена аудиенция в воскресенье в пять часов. «Мне некогда, мне очень некогда. Вы можете до воскресенья?» Теперь подскабливаю симфонию и жду решительного воскресенья. В четверг, вероятно, пойдём с Мясковским к «современникам» – понесу свою дочку. Мясковский говорит, что будто бы они собираются собрать оркестр – тогда и моей дочке будет ход. Захаров встретил меня очень радостно, а Саминского ещё больше не люблю и уже начинаю с ним ссориться. К Винклеру поступил новый ученик, Володя Дешевов. С ним мы познакомились уже года два и изредка встречались в концертах. Он продолжает жить в Царском и четыре раза в неделю приезжает в Консерваторию. Винклер сказал ему, указывая на меня:
– Вот у кого поучитесь читать ноты, господин Прокофьев прекрасно читает ноты.
А Мясковский рассказывал, что, когда он в классе стал играть с-moll'ную фугу. Винклер спросил:
– А вы слышали, как её на экзамене играл господин Прокофьев? Так и играйте, это была идеально сыгранная фуга.
Я очень рад Дешевову, что он поступил в Консерваторию. Винклеру для первого раза сыграл этюды Рубинштейна и Шопена и очень обрадовал его.
– Этим вы овладели вполне, – сказал он про Рубинштейна, – как-нибудь сыграете на вечере, может эффект произвести.
В Шахматном собрании в турнир опоздал, начал матч с Чудовским. Моё удивление: Чудовский, взявший в прошлом турнире первый приз, теперь, в этом турнире, проигрывает подряд все партии. Никак не могу понять, и мне его очень жаль, так сказать, жаль прежнего сильного Чудовского. В матче он первую партию мне тоже проиграл. Такие-то дела.
Зарубить себе на носу: в Консерватории перестать дразнить учениц и быть с ними возможно милей. Право же, втрое больше вознаградится. Приятно дразнить, но скучно, когда потом от тебя убегают.
4 октября
Вчера в Консерватории опять увидал С. Эше. Она говорила по телефону. Я прошёл мимо и поклонился, она отвечала улыбкой. Когда она кончила, я подошёл к ней и заговорил, памятствуя, что дразнить и говорить ученицам неприятности отнюдь нельзя. Однако с Эше это не так легко сделать: будучи enfant terrible'ем, она сама на это вызывает, и милый разговор с нею не так-то легко устраивается. Благодаря нескольким комплиментам с моей стороны острота разговора скоро смягчилась, и мы заговорили весьма любезно. Узнал я следующее: Эше-старшая бросила Консерваторию и поступила на драматические курсы, где идёт очень талантливо. Эше-младшая бросила научные классы и бывает в Консерватории всего два раза в неделю в классе фортепиано. К первому я отнёсся вполне равнодушно, но второе меня сильно опечалило. Действительно, Эше-младшая похорошела, выросла, стала воспитанной и корректной, и теперь почти исчезла с горизонта Консерватории. Положим, это так бы и должно быть: хорошие типы редко встречаются в Консерватории. Далее она мне сообщила, что у них собирается очень интересное общество из артистов и что после этого на «консерваторцев» противно и смотреть, где столько нахалов, что иногда им противно руку подать, и т. д. Одним словом, она прозрела, что очень хорошо, и, как следствие этого, удалилась от Консерватории, что теперь очень жаль. Я спросил, когда она бывает в Консерватории, говоря ей, что «теперь вы стали редкостью для Консерватории». Мы проговорили с четверть часа и затем корректно распростились, причём у меня осталось от неё самое приятное впечатление.
12 октября
Вчера, так же как два дня перед тем, встречал в Консерватории Эше, и не одну, а со старшей сестрой, у которой сердце не камень – нет-нет да в Консерваторию и заглянет. Встретились мило, разговаривали долго. Я много расспрашивал, а она много рассказывала интересного про свои драматические курсы. В общем, обе сестры милы и любезны. Старшая, пожалуй, развитей, у неё выдержки больше, одним словом, она старше другой, но младшая мне гораздо больше нравится. В первой много деланного, сценичного, вторая гораздо естественней. Зашёл разговор о сочинениях. Я между прочим сказал старшей, что хотел бы написать романс, да никак не найду подходящих стихов. «Вот посоветуйте-ка мне», – говорю. Она начала какие-то стихи. Вчера, встретившись с нею второй раз, я опять напомнил об этом.
– Давайте я вам сейчас напишу по памяти, – ответила.
Быстро подошла к окну, стала перед ним на колени и на четвертушке листа стала писать. Это было «Скуй мне сердце, кузнец».
Я яростно принялся за дело. Не знаю почему – потому ли, что я никогда не писал романсов, или мне очень хотелось хорошо написать, чтобы непременно понравилось, или у меня не было настроения, или мне мешали, но только всё сегодня выходило не то; и как следствие этого у меня сейчас пресквернейшее настроение духа. Впрочем, скверное настроение духа может быть и от скуки: действительно, скучно без друзей, скучно без любви, без таких привязанностей. А у меня нет ни близких товарищей, никого я до сих пор не любил… Впрочем, я кажется начинаю вздор болтать! Написавши, прочёл – чёрт знает: начал за здравие, а кончил за упокой! Впрочем, я правда иногда скучаю.
17 октября
Несколько слов о музыкальных делах. Одиннадцатого числа Глазунов выздоровел от болезни и уехал в Киев на две-три недели дирижировать свои вещи. Меня это страшно огорчило, так как симфония принуждена ждать без конца. Мясковский накануне отъезда, после пятичасового ожидания в Консерватории, добился-таки Глазунова и попросил свою партитуру обратно. Тот отвечал, что он всего просмотреть не успел, но то, что он видел, доставило ему большое удовольствие. По