Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца - Евгений Александрович Тростин
Его сестра – очень красивого типа грузинка, но ужасно толстая и неповоротливая, да и все они имеют страшно необтёсанный вид. Как только пассажиры узнали, что оба мы музыканты, сейчас же, конечно, пристали – играйте, играйте. Я согласился, а Пиастро, и особенно папенька, стали ломаться, да так упорно, да так отвратительно, что меня взорвало. «У нас ноты, – говорят, – лежат внизу, а сверху – заново сшитые концертные костюмы – далеко лезть, мять не хочется…» Наконец публике надоело просить, она замолчала. Через четверть часа является Пиастро-папенька и, торжественно неся кипу нот, громогласно объявляет:
– До-стал!!.
– А я теперь не хочу аккомпанировать! – огорошил я его.
Эффект был прекрасный. Так и не играли. Я играл один. Положим, сын на меня ничуть и не обиделся. Мы играли в шахматы с результатом 4–0–0. Он говорит, что будто играл с Лядовым две партии: одну проиграл, одна ничья.
3 августа
В конце концов, я был рад, когда в половине июня попал наконец в Сонцовку. Сейчас же начал писать симфонию. Что я летом напишу симфонию, я решил ещё прошлой осенью чуть ли не в сентябре. Решил, что начну не раньше Сонцовки, всю зиму был твёрд в своём решении и теперь приступил со рвением к делу.
Весной Мясковский собирался писать квартет, я ему советовал симфонию. Теперь он тоже пишет симфонию. К осени мы должны кончить и покажем Глазунову. Надо надеяться, что он даст сыграть на одном из ученических концертов. Пишу симфонию очень тщательно, много вожусь с темами: и чтоб красиво, и стильно, и, главное, самостоятельно. В большинстве случаев ими доволен. Сочинив побочную, я пришёл в восхищение от неё, но сейчас же начались опасения, не сворована ли она. Мясковский, с которым мы деятельно переписываемся, меня на этот счёт успокоил, но сказал, что ход напоминает какой-то квартет Брамса. Квартетов Брамса я совсем не знаю, да и менять что-то не хочется – пусть уж так останется. Буду писать симфонию возможно короче (что может быть хуже длинной симфонии:) и в трёх частях без скерцо. Скерцо надо блестяще инструментовать, на что я не рискую. Да и не мой характер – скерцо. Позднее мне пришла в голову мысль: скерцо satanique, но уж дело было решённое, в другой раз. Первое время я всё страшно боялся, что не успею кончить симфонии. Затем – что будет скверно. Но, по обыкновению, чем дальше, тем спокойней. Мясковский очень доволен моими темами (чего, положим, я про него сказать особенно не могу).
Порядочно играю на рояле для Винклера. Чувствую, что за конец весны и начало лета сделал сильные успехи, а потому и занимаюсь с удовольствием. Концерт Корсакова вовсе не так страшен, как я думал. Восьмого июня умер великий композитор. Случайно, когда проезжал семнадцатого через Новороссийск и было восемь часов ждать на станции, раскрываю газету. Читаю: «Похороны… Римского-Корсакова…» Но так их много, что я даже не особенно обратил внимание, так как был далёк от мысли. Смотрю внимательней: «…композитора… H.A…» Тут я понял истину, сильно опечалился и озадачился. Вот тебе и умер Корсанька, и не удалось мне поучиться у него. Прошёл инструментовку, да и ту кое-как. Помню последний раз, как я его видел. Во втором этаже, в Консерватории, у лестницы. Был напротив, в конференц-зале, кажется, экзамен по русскому. Мы стояли с Абрамычевой и болтали, а несколько в стороне с кем-то низенького роста говорил Римский-Корсаков. Весёлый, довольный, необыкновенно интересный собой, он о чём-то горячо рассказывал маленькому человечку. Кажется, он недавно получил известия из Парижа об удачном ходе дела с постановкой там «Снегурочки». Я смотрел на него и любовался, думал: вот он, великий человек, достигший известности и славы… А теперь умер. Помню и его последний успех: на Беляевском концерте исполнялись в первый раз Вступление и Шествие из «Золотого петушка». Вступление прошло довольно бледно, но Шествие мне сильно понравилось, а инструментовка сильно поразила – такой красочности я никогда и не слыхал. Что меня смутило в Шествии, это пошловатая тема в середине его. Кончилось оно, и раздались аплодисменты. Это были не бурные аплодисменты, это был сплошной треск – ровный, не усиливающийся и не ослабевающий: аплодировал поголовно весь зал. Корсаков сидел налево в третьей ложе. Был в длинном сером сюртуке. Некоторое время он был неподвижен, но наконец вышел к публике. Шествие заставили повторить.
15 сентября
Сергий:
Ещё одна, последняя страница,
И кончена симфония моя…
И последнюю страницу дописал, и кончил симфонию. Кончил мою первую вещь, написанную с надеждой на исполнение. Прежде я всё хотел написать оперу и возился над «Ундиной», но осенью я серьёзно стал подумывать об исполнении и решил, что с симфонией скорей добьёшься этого и, не надеясь на зиму, положил написать такую летом. Видя оркестровое исполнение вещей Лембы, Галковского на наших ученических концертах и спектаклях, я решил, что сюда попасть и не особенно трудно, так как я едва ли напишу хуже их. Решение моё усилилось. Были даже порывы начать симфонию, но я себе не позволял, находя, что много всё равно не сделаю, а буду только портить. Иногда, когда некоторые ученицы постарше меня не особенно дарили вниманием, я думал: «Подождите, когда через год остальные ученики будут все возиться над моею симфонией, а я буду автором…» – хотя сейчас же рассудок говорил, что, во-первых, это ещё вопрос, а во-вторых, это ещё очень далеко. Принялся я за симфонию ревностно. Одним из главных двигателей была перспектива исполнения. Может, скажи мне кто-нибудь: симфония исполнена не будет, – и я едва ли кончил бы её. Были моменты остановок на скучных и трудных местах, и