Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца - Евгений Александрович Тростин
На восемнадцатое мая был назначен выезд, вещи уложены, билеты взяты; поезд идёт в 6.30. В тот же день утром я должен был узнать судьбу своей фуги и пошёл в Консерваторию. Оказалось, что начали проверять с гармонических задач, затем контрапункт и только тогда фуга. По нашим расчётам, до фуги надо было проверить свыше ста пятнадцати задач! Чёрт знает, сколько бездарностей носят почётное звание теоретиков! После долгих стараний мне удалось упросить, чтобы мою фугу проверили до отхода поезда. Вдруг вылетает Лядов:
– Вы, Прокофьев, шахматист?
– Да, я играю…
– И хорошо, сильно?
– Довольно сильно.
– Ну все-таки, как, приблизительно? Какой категории?
– Третьей.
– Третьей? Ого!
– А вы, Анатолий Константинович, хорошо играете?
– Да я был в двух клубах записан. Ведь мои друзья и Шифферс (он страшно твёрдо произнёс «е»), Чигорин!
– А вы какой категории?
– Да четвёртой я так, ничего, да только теорию, дебюты плохо знаю.
– А вы, Анатолий Константинович, в Шахматном собрании бываете? Вот бы нам сыграть!
– Ну, что там! Ведь вы, видите ли, сильней меня!
В это время показался Глазунов, и Лядову:
– Ну чтож, никакого сомнения в переходе быть не может.
– Ну всё-таки, Саша, он хочет знать отметку.
– Да четыре с половиной, я думаю. А?
Так мне четыре с половиной и поставили. Глазунов (оба очень любезно со мной поговорили) сказал, что нет ни одной ошибки и всё сделано очень хорошо, только поинтересней, повкусней надо контрапунктики, а вступления, напротив, все очень красивы. Я было заикнулся насчёт того, нельзя ли в будущем году миновать форму, но получил самый решительный ответ, что надо проходить форму, и конец. Мы распрощались (Лядов крепко потряс руку и сильно наклонил голову), и я, счастливый и довольный, отправился на поезд. Такого счастливого конца никто не ожидал. Рассказывают, что месяца полтора назад Асафьев встретил где-то Лядова и начал спрашивать, как идут занятия в классе. Между прочим:
– А Прокофьев?
– Ну!.. – и Лядов сильно махнул рукой.
Теперь всё сошло благополучно. Впоследствии я узнал, что и весь класс сдал прекрасно: Мясковский, Элькан и Акименко 5, Канкарович, Розовский, Саминский 4,5. Захаров и Асафьев (он совсем не ходил из-за университета) будут держать осенью. Вот Лядов! В будущем, например, году скажут ему: «Чего уроки пропускаешь?» – и он ответит: «Ведь не могут же мои ученики „шесть“ на экзамене получить?»
Это было восемнадцатого, а девятого был консерваторский акт. Мама решила непременно пойти: что это такое? Сын четыре года в Консерватории, и она ни разу не была на акте. Надо было непременно достать контрамарку. А контрамарки дают только тем, кто оканчивает или принимает участие. Значит, мне добыть никак нельзя. Но тут Канкарович извернулся.
– Давайте на барабане играть, вот и получим!
Это было на генеральной репетиции. Действительно, в Концерте Лембы оказался Gran Cassa, и я взялся на нём играть, а Канкароша на тарелках. Прежде я никогда даже вблизи не стоял, но тут мы храбро уселись и стали считать такты. Всего надо было ударить один раз, и перед самым концом. Считали мы считали, да так и просчитали: Концерт кончился, а мы всё ещё не ударили. Тем не менее мы решили играть на акте, только попросили Малько махнуть нам в этом месте палочкой. А контрамарку получил. На акте по обыкновению – миллиард народу. Маму удалось посадить лишь в пятнадцатом ряду. Затем я пошёл туда-сюда, натолкнулся на Анисимову, потом Садовскую, Диму (так зовут гимназиста последних классов, двоюродного брата Абрамычевой). Я всем объявлял, что после антракта первый номер – моё выступление, и когда удивлённо спрашивали: «На чём?» – я спокойно отвечал: «На турецком барабане». После антракта мы с Канкаровичем заняли свои места и принялись считать такты. Наконец, смотря одним глазом на Малько, а другим в ноты, сосчитали и ударили. Оказалось, попали вовремя. Только многие, кто нас слушал, нашли, что мы слишком не «форте» ударили, и думали, что мы бухнем сильней. А всё-таки, как мы ни смеялись над этим барабаном, всё же как-то отрадно, когда отыгрались и ничего над душой не висит. Я первым делом по окончании бросился и обнял Лембу с вопросом – хорошо я сыграл? «Хорошо, хорошо», – ответил тот, которому, очевидно, совсем было не до того. Затем я вернулся к своей компании.
На другой день мы уехали из Петербурга и Европы.
26 июля
Восемнадцатого мая мама, тётя Таня и я выехали из Петербурга и направились в Сухум к Смецким. Ольга Юрьевна Смецкая – мамина подруга со школьной скамьи. Впоследствии она вышла за миллионера Смецкого, но самые лучшие отношения с мамой сохранились до сих пор. Зимой они были в Петербурге и очень нас звали. Теперь эта поездка состоялась. До Новороссийска мы ехали по железной дороге, а от Новороссийска до Сухума на пароходе, куда и прибыли поздно вечером при благоухании каприфолий и массе летающих светляков.
Подробного описания пребывания в Сухуме делать не буду – право же, дневник уж и так на два месяца запаздывает, какой же это дневник! Скажу коротко. Принимали нас любезно и радушно до чрезвычайности. Природа удивительная. Но я как-то довольно равнодушно относился ко всем её красотам и не восхищался, как другие, хотя мне в общем и очень нравилось. Прожили мы три недели и три дня. Под конец я немножко даже начал соскучиваться. Действительно: музыкантов нет, партнёров в шахматы нет, молодёжи нет (у соседки и дальней родственницы О. П. Дмитриевой трое детей, старшей дочери Оле четырнадцать лет – совершенно серый, хотя и прекрасно воспитанный тип). Среди музыкантов – m-me Метелева, бывшая знаменитая скрипачка Прокопович, действительно прекрасно играет и хороший музыкант, но она всё либо уезжала, либо лежала в ревматизме. Наконец, шахматистов – тех вовсе никого. Выехали мы с тётей Таней восемнадцатого июня (мама осталась ещё на недельку) и ехали вместе до Ростова, а затем я один. Это моё первое самостоятельное путешествие, но я уже так привык ездить по железной дороге, что оно ровно ничего особенного не представляет. Из Сухума мы совершали довольно часто поездки, осматривая достопримечательности. Самая большая – в Новый Афон (двадцать четыре версты); самая интересная – к Венецианскому мосту. В Новый Афон мы поехали в двух экипажах, осмотрели монастырь, причём я выдавал себя за английского корреспондента, все сведения заносил в записную книжечку и, к ужасу проводника-монаха, во всех особенно замечательных местах громко, с чувством, декламировал немецкие стихи. У пещеры вырезал себе палку, назвав